Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как полагают X. Бёрм и Б. Нэф, в понимании Эннодия Теодорих, пришедший к власти в 493 г., возродил в Италии старую Римскую (Латинскую) империю, сохранил и продолжил традиции римской имперской государственности. Как полагает X. Бёрм, только после 568 г., когда Северную Италию захватили лангобарды, италийский клир и италийская сенаторская аристократия потеряли надежду на восстановление империи на территории Италии, тем не менее эти надежды резко усилились в пределах королевства Меровингов, т. е. в Галлии, что, по оценке исследователя, и привело к созданию франкской империи Карла Великого уже в последней трети VIII в.[11]

Наконец, в 2014 г. Μ. Майер обратил внимание еще на три аспекта идеи падения Западной Римской империи.

1. Помимо епископов и других представителей духовенства, в возрождении империи на западе были заинтересованы и папы римские, стремившиеся противопоставить административные структуры западной христианской церкви восточноримскому императору. По мнению Μ. Майера, начиная с папы Геласия! занимавшего свою кафедру с 492 по 496 г., папы римские настаивали, что их власть выше власти любого светского правителя, поскольку папа возглавляет все сообщество верующих, вне зависимости от территории, тогда как король и император возглавляют только какую-то одну территорию.

Т. о., по мысли исследователя, уже с конца V в. римские понтифики постепенно утверждали и распространяли идею о том, что именно в их руках сосредоточена высшая политическая власть на латинском западе, именно они — высший моральный авторитет и даже центральный государственный институт, объединяющий под своей властью все регионы латинского запада. Фактически, как полагает Μ. Майер, уже с конца V в. западная (латинская) христианская церковь все больше воспринимала себя как административно-территориальную надгосударственную структуру, т. е. как полноценный политический институт.

2. Как предположил Μ. Майер, сами варварские короли в большей степени разделяли идею не возрождения империи, а подражания императору, поскольку и сам образ римского императора продолжал оставаться притягательным и престижным для королей раннесредневековых варварских государств.

3. Наконец, как полагает исследователь, после 476 г. восточноримские императоры четко осознали, что политическая власть на западе может функционировать и без института императорской власти, т. е. можно активно договариваться и с варварскими королями[12].

Соответственно, с учетом позиций современной исследовательской литературы, мы можем предположить, что если на востоке империи, в её восточной половине, сложились условия для формирования идеи падения её западной половины, то на западе, в латиноязычных варварских королевствах, наоборот, развивались идеи сохранения империи, преемственности в развитии её структур и даже прямого возрождения (восстановления') каких-либо её институтов, по крайней мере, на территории Италии.

Но в связи с подобными наблюдениями мы можем заключить, что сами представления позднеримских и ранневизантийских интеллектуалов о падении западной половины империи, или, наоборот, о её сохранении, устойчивости и восстановлении были вызваны осознанием того факта, что западные провинции империи претерпели серьезные изменения своего внутриполитического положения; другими словами, позднеримские и ранневизантийские интеллектуалы вполне отчетливо понимали, что в V в. в пределах западной половины империи произошли события, изменившие её внутреннюю структуру.

Соответственно, чтобы ответить на логичный вопрос, какие события, по мнению позднеримских авторов, изменили внутриполитическое положение западной половины империи, необходимо дать слово самим этим авторам, жившим в V – начале VI в. в пределах латиноязычных регионов: они своими глазами наблюдали процесс изменения политических и социально-экономических структур в данных регионах.

Иероним Стридонский (живший с 342 г. по 419 или 420 г.), один из крупнейших латинских богословов, в своем письме, написанном в 409 г.[13], отмечает: «Когда-то нам не принадлежали земли от Понтийского моря до Юлиевых Альп, которые [сейчас] являются нашими; и в течение тридцати лет после того, как была прорвана граница на Дунае, во внутренних землях Римской империи велась война. За давностью [времени] высохли слезы; за исключением немногочисленных стариков, все, кто родился в плену и в осаде, не желали свободы, о которой они не знали» (olim a mari Pontico usque ad Alpes Iulias non erant nostra, quae nostra sunt, et per annos triginta fracto Danubii limite in mediis Romani imperii regionibus pugnabatur, aruerant vetustate lacrimae; praeter paucos senes omnes in captivitate et obsidione generati non desiderabant, quam non noverant, libertatem. — Hieran. Ep. 123. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 56, p. 93, 1. 1–6).

В том же письме Иероним выражает негодование по поводу бедственного положения империи: «Кто бы поверил в это, какие исторические труды достойной речью рассказали бы, что Рим в центре своих [земель] воюет не ради славы, а ради спасения, точнее, не воюет, а все же выкупает жизнь за золото и всевозможные предметы роскоши? [Кто бы поверил в то], что [Рим] пал не из-за порока правителей, которые, пожалуй, наиболее благочестивы, но из-за преступления предателя-полуварвара, который нашими силами вооружил врагов против нас (Иероним имеет в виду Стилихона, начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae), т. е. командующего всеми экспедиционными войсками западной половины империи в 395–408 гг. — Е. Μ.)» (quis hoc crederet, quae digno sermone historiae conprehenderent Romam in gremio suo non pro gloria sed pro salute pugnare, immo ne pugnare quidem sed auro et cuncta superlectili vitam redimere? quod non vitio principum, qui vel religiosissimi sunt, sed scelere semibarbari accidit proditoris, qui nostris contra nos opibus armavit inimicos. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 93, 1. 6–11).

Соответственно, подводя некий итог своим размышлениям, Иероним рассуждает: «Поскольку сейчас все [дела], кроме наших, обретают успех, мы не имеем того, что мы потеряли, ведь мы забираем [это] после того, как над врагами одерживается победа. Поэт, прославляя и рассказывая о могуществе города Рима, сказал: „Что велико, если мал Рим“? Мы бы поменяли это на другое изречение: „Что пребывает в безопасности, если Рим погиб“»? (пипс, ut omnia prospero fine eveniant, praeter nostra, quae amisimus, non habemus, quod victis hostibus auferamus, potentiam Romanae urbis ardens poeta describens ait: quid satis est, si Roma parum est? quod nos alio mutemus elogio: quid salvum est, si Roma perit? — Hieran. Ep. 123. 16, p. 94, 1. 1–6).

Как видно из цитированных фрагментов, Иероним считал вторжение варваров в империю главной причиной бедствий римлян, в его понимании именно вторжения варваров изменили внутриполитическое положение в империи: многие провинции были захвачены варварами, соответственно, по мнению Иеронима, Римская империя теперь вынуждена вести борьбу за выживание. Богослов отсчитывает начало бедствий империи с 378 г., т. е. с битвы при Адрианополе во Фракии, когда готы разгромили римскую армию под командованием императора Валента: соответственно, по мнению Иеронима, все следующие 30 лет, прошедшие со дня битвы, превратили повседневную жизнь римлян в беспрестанную борьбу с дикими варварскими племенами.

В более раннем письме, написанном в 396 г.[14], Иероним довольно четко отмечает: «Я рассказываю не о бедствиях несчастных, а о хрупком состоянии человеческой природы… и поэтому больше двадцати лет между Константинополем и Юлиевыми Альпами ежедневно проливается Римская кровь. Гот, Сармат, Квад, Алан, Гунны, Вандалы, Маркоманны разоряют, захватывают, грабят Скифию, Фракию, Македонию, Фессалию, Дарданию, Дакию, Эпир, Далмацию и все Паннонии» (поп calamitates miserorum, sed fragilem humanae condicionis narro statum… viginti et eo amplius anni sunt, quod inter Constanti-nopolim et Alpes Iulias cotidie Romanus sanguis effunditur. Scythiam, Thraciam, Macedoniam, Thessaliam, Dardaniam, Daciam, Epiros, Dalmatiam cunctasque Pannonias Gothus, Sarmata, Quadus, Alanus, Huni, Vandali, Marcomanni vastant, trahunt, rapiunt. — Hieran. Ep. 60. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 54, p. 570, 1. 9–16).

В письме же, написанном в 409 г., Иероним сообщает, что теперь, к 409 г., массовые варварские вторжения затронули уже не только балкано-дунайские провинции империи, но и Галлию: «бесчисленные и самые свирепые народы захватили все Галлии. Квад, Вандал, Сармат, Аланы, Гепиды, Герулы, Саксы, Бургунды, Аламанны и — о достойное жалости государство! — пан-нонские чужеземцы разорили [все], что находится между Альпами и Пиренеями, [все], что ограждено океаном и Реном (богослов имеет в виду вторжение, состоявшееся зимой 406/07 г., когда германцы прорвали рейнскую границу, последовательно прошли через всю Галлию вплоть до пиренейских перевалов и разграбили территории этого региона. — E. Μ.)» (innumerabiles et ferocissimae nationes universas Gallias occuparunt, quicquid inter Alpes et Pyrenaeum est, quod oceano Rhenoque concluditur, Quadus, Vandalus, Sarmata, Halani, Gypedes, Heruli, Saxones, Burgundiones, Alamanni et — о lugenda res publica! — hostes Pannonii vastaverunt. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 1–6).

Из описания событий, представленного в письмах Иеронима, можно сделать два вывода: 1) богослов опасался, что теперь, в отличие от времени до 378 г., в империю вторглось не какое-то одно варварское племя, а целый союз племен, которые могли быстро захватить и разграбить сразу несколько провинций; 2) причину военной слабости государства Иероним видел в предательской, по его мнению, политике придворной элиты западной половины империи — командующий экспедиционными войсками, Стилихон, не сопротивлялся вторжениям варваров, а наоборот, потворствовал им, поскольку он и сам был варваром по происхождению.

Ст. Ребених пришел к выводу, что Иероним воспринимал варварские вторжения как наказание Божье за грехи людей — за их вероотступничество, моральное разложение, упадок благочестия и духовных ценностей. Как полагает Ст. Ребених, Иероним столь подробно перечислил племена варваров, творивших грабежи, чтобы, во-первых, призвать верующих твердо соблюдать заповеди, а во-вторых, чтобы убедить представителей западной сенаторской аристократии, исповедовавших христианство, поддержать христианскую церковь материально. По мнению Ст. Ребениха, Иероним надеялся, что богатые и влиятельные сенаторы-христиане, устрашенные ужасами варварских нашествий и, следовательно, силой Божьего гнева, добровольно откажутся от своего земельного имущества в пользу монастырей и сами примут монашеский постриг[15].

Несомненно, мы принимаем точку зрения Ст. Ребениха: логика рассуждений исследователя кажется нам обоснованной и убедительной[16], тем не менее обратим внимание на сюжет, непосредственно связанный с варварскими вторжениями. Как нам кажется, Иероним надеялся не только на моральное исправление паствы и увеличение количества монастырей. Богослов пытался убедить читателя и в том, что через некоторое время римляне все же смогут победить варваров и изгнать их с территории империи, т. е. фактически он пытался внушить читателям некоторую долю оптимизма. Подтверждение мы видим в том фрагменте письма № 123 (оно было написано в 409 г.), где богослов сообщает о неминуемом предстоящем вторжении германцев в пределы Испании: «Сами [земли] Испании сейчас ежедневно трепещут в ожидании своей гибели, вспоминая о вторжении Кимвров; и то, что другие пережили один раз, эти [земли] в страхе переносят постоянно» (ipsae Hispaniae iam iamque periturae cotidie contremescunt recordantes inruptionis Cymbricae et, quicquid alii semel passi sunt, illae semper timore patiuntur. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 15–18).

На наш взгляд, Иероним неслучайно сравнивает предстоящее вторжение германских племен в земли Испании с уже состоявшимся когда-то, еще во времена Римской республики, вторжением кимвров и тевтонов в пределы Италии: как известно, в 102 г. до н. э. римские войска, находившиеся под командованием полководца Гая Мария, одержали победу над кимврами и тевтонами в битве при Аквах Секстиевых (современный Экс-ан-Прованс во Франции, вблизи Марселя) в устье реки Роны (Родана). Потомки, вплоть до эпохи самого Иеронима, хранят эту победу в своей памяти. Соответственно, сравнивая предстоящее вторжение германцев в Испанию с вторжением кимвров, Иероним вкладывает в свои слова надежду, что и новое вторжение германцев завершится их поражением: как когда-то, при Гае Марии, римляне разгромили кимвров, так и сейчас римские войска остановят и даже уничтожат германцев, захватят победные трофеи и в конечном итоге полностью изгонят варваров за пределы империи.

Как мы полагаем, Иероним высказывал подобную надежду в силу не только своих морально-этических устремлений, но и своих идеологических предпочтений: Иероним определенно был сторонником идеи о незыблемости и вечности существования империи. В понимании Иеронима, империя должна существовать вечно, в руках императоров должна находиться реальная политическая власть над варварами и всеми соседними народами. Прекращение существования империи обозначало для Иеронима прекращение существования мира, мироздания в целом, т. е. всего христианского сообщества верующих. Следовательно, мы можем предположить, что в своих рассуждениях Иероним отстаивал идею сохранения империи в том виде, в каком она пребывала до 378 г., т. е. до вторжения варваров во внутренние земли империи.

Следующий автор, к которому мы хотели бы обратиться, — испанский хронист и пресвитер Павел Орозий, написавший в период между 416 и 418 гг. свою «Историю против язычников» в 7 книгах. В одной из глав завершающей, седьмой книги своего труда Орозий рассуждает о смысле и значении варварских вторжений на территорию империи, точнее — её западной половины: «Впрочем, если варвары были допущены в Римские пределы только для того, чтобы повсюду, [и] на западе, и на востоке, церкви Христа наполнялись Гуннами, Свевами, Вандалами, Бургундами и различными бесчисленными народами верующих, милость Бога кажется достойной похвалы и возвышения, поскольку, несмотря на расстройство наших [дел], столь многочисленные народы обрели познание истины, которую они, во всяком случае, не смогли бы найти без этой возможности» (quamquam si ob hoc solum barbari Romanis finibus inmissi forent, quod uulgo per orientem et occidentem ecclesiae Christi Hunis Suebis Vandalis et Burgundionibus diuersisque innumeris credentium populis replentur, laudanda et adtollenda misericordia Dei uideretur, quandoquidem, etsi cum labefactione nostri, tantae gentes agnitionem ueritatis acciperent, quam inuenire utique nisi hac occasione non possent. — Oros. VII. 41. 8).

Как и Иероним, Павел Орозий вполне отчетливо осознает, что особенностью варварских вторжений первой трети V в., в отличие от предшествующих эпох, было массовое перемещение на территорию западных регионов империи целой группы различных племен. Испанский хронист хорошо видел, что большие и крупные племена, каждое из которых по численности было сравнимо с населением сразу нескольких провинций, стремительно захватывали римские владения в Галлии и размещались в землях галльского диоцеза, более того, к 418 г., когда Орозий завершил свою «Историю», германцы уже успели разграбить и его родную Испанию.

Тем не менее, как отметил Ю. Кобет, в цитированном выше пассаже Орозий воспринимает варваров как союзников христианской церкви, поскольку они приняли христианскую веру и тем самым увеличили количество верующих, вошли в их число. По мысли Ю. Кобета, с помощью таких рассуждений Орозий утверждал идею создания новой империи, уже не просто Римской, а Христианской, включающей в себя всех христиан: и римлян, и варваров[17].

По мысли же X. Брандта, Орозий видел главную задачу своей «Истории» в миссионерстве: испанский хронист стремился обратить в христианскую веру язычников, точнее, вернуть их в лоно христианской церкви. Другими словами, как полагает X. Брандт, Орозий в первую очередь обращался к образованному римскому читателю-интеллектуалу, который когда-то придерживался христианских верований, но затем отказался от религии Христа и принял языческие культы[18].

Тем не менее мы рассматриваем «Историю» Павла Орозия как призыв не только к интеллектуалам-вероотступникам, но и к христианскому духовенству западной половины империи: Павел Орозий стремился призвать христианский клир усилить миссионерскую деятельность и распространить христианство в его ортодоксальном, никейском, толковании на варваров, переселившихся в империю. Мы полагаем, что испанский хронист мыслил о количественном расширении христианской церкви, о разрастании её территориальных пределов за счет варваров, прибывших в земли империи. Следовательно, в понимании Орозия, на месте старой Римской империи возникнет новая — христианская империя, в её состав войдут и римляне, и варвары, принявшие христианство, этнические различия отойдут на второй план и постепенно сформируется единый христианский народ, почитающий правила церкви.

Но обращает на себя внимание уверенность Орозия в подобной трансформации: он полагает, что Римская империя неизбежно превратится в Христианскую, а варвары и римляне перемешаются друг с другом и сформируют новый христианский народ. X. Μ. Алонсо-Нуньес отмечает, что в своем труде Орозий давал положительные оценки готам и их лидеру, Алариху, при этом применительно даже к такому сюжету, как осада готами Рима в 409–410 гг. По мнению исследователя, весьма положительный образ готов на страницах труда Орозия был связан с представлениями испанского хрониста о гневе Божьем: Орозий воспринимал готов как наказание Божье римлянам за их вероотступничество и приверженность языческим культам. По мнению X. Μ. Алонсо-Нуньеса, Орозий даже одобрял грабительские набеги вестготов во главе с Аларихом и их крупнейший военный успех — захват Рима в 410 г., тем самым Орозий хотел убедить римлян-язычников отказаться от своих заблуждений и принять христианскую веру[19].

Но, основываясь на цитированном выше отрывке из труда Павла Орозия, мы можем предположить, что «История против язычников» в целом содержала положительную характеристику всех варварских народов, переселившихся на территорию империи, поскольку, в понимании Орозия, они все представляли собой потенциальных христиан. В будущем, согласно Орозию, эти народы войдут в состав христианской церкви и объединятся с римлянами. Орозий определенно говорит обо всей массе племен, вторгшихся в империю, он не выделяет только готов.

Не так давно П. ван Нуффелен высказал идею, что в своем труде Орозий принципиально отказался от римско-центричного взгляда на всемирную историю, господствовавшего в трудах предшествующих авторов: по мнению П. ван Нуффелена, Орозий не считал территориальные завоевания римлян эпохи Республики и ранней империи однозначным благом для народов, проживавших на завоеванных территориях. Как полагает П. ван Нуффелен, в понимании Орозия римляне и сами часто вели себя как варвары. Соответственно, как отмечает исследователь, само понятие «варвар» в труде Орозия носит риторический, а не этнический характер: варвар как жестокий, необразованный и грубый человек, который тем не менее может измениться к лучшему благодаря христианской вере. Как подчеркнул П. ван Нуффелен, Орозий считал христианскую церковь тем инструментом, который поможет исправить дикие нравы языческих племен, тем самым, по мысли П. ван Нуффелена, в мировоззрении Орозия понятия «римскость» и «христианство» полностью отождествлялись[20].

В рецензии на работу П. ван Нуффелена Х.-В. Гёц отметил, что, как раз наоборот, Павел Орозий вполне последовательно придерживался идей римского универсализма, т. е. римско-центричного взгляда на всемирную историю: по мнению Х.-В. Гёца, Орозий четко противопоставлял римлян и варваров, полагая, что варвары все равно остаются чуждыми римскому миру, поскольку они иноземцы, внешние племена, грабители и завоеватели. Как полагает Х.-В. Гёц, Павел Орозий ставил своей целью опровергнуть не римско-центричную идеологию, а риторику языческих авторов-интеллектуалов, доказывавших, что населению империи лучше поддержать язычество и отвергнуть христианство[21].

Учитывая мнения, высказанные в ходе данной дискуссии, мы хотели бы обратить внимание на важный для нашей темы аспект: как и Иероним, Павел Орозий придерживается идеи сохранения империи, продолжения её существования, только уже не вне варваров и против варваров, а вместе с варварами, в едином и тесном союзе с ними.

[11] Näf B. Das Zeitbewußtsein des Ennodius und der Untergang Roms // Historia. 1990. Bd. 39/1. S. 106–108, 110–113, 120; BörmH. Das Weströmische Kaisertum nach 476// Monumentum et instrumentum inscriptum: beschriftete Objekte aus Kaiserzeit und Spätantike als historische Zeugnisse / Hrsg, von H. Börm. Stuttgart, 2008. S. 51–52, 65–66.

[12] Meier Μ. Nachdenken über 'Herrschaft'. Die Bedeutung des Jahres 476 // Chlodwigs Welt: Organisation von Herrschaft um 500/ Hrsg. Μ. Meier, St. Patzold. Stuttgart, 2014. S. 167–168, 171–173, 184–186, 189, 195, 199–203,210–215.

[13] Cm.: Rebenich St. Christian Asceticism and Barbarian Incursion: The Making of a Christian Catastrophe // JLA. 2009. Vol. 2. P. 52–53.

[14] Rebenich St. Christian Asceticism and Barbarian Incursion… P. 53.

[15] Rebenich St. Christian Asceticism and Barbarian Incursion… P. 55–59.

[16] При анализе писем Иеронима следует учесть и мнения Μ. Ревеллио и Б. Файх-тингер, которые показали, что парадоксальным образом Иероним активно использовал цитаты из произведений Вергилия и Цицерона для пропаганды идеалов христианской аскезы среди кругов образованной сенаторской аристократии — тем самым Иероним хотел привлечь внимание сенаторской элиты к христианству, своим примером старался внушить сенаторам мысль о том, что строгая жизнь монаха-отшельника и классическое латинское (языческое) образование вполне совместимы. Как отмечает Б. Файхтингер, рассуждения Иеронима отражают тот этап в развитии западно-христианской (латинской) церкви, когда многие епископы и богословы уже не воспринимали саму церковь только как сообщество верующих, а видели в церкви прежде всего четкую и хорошо организованную административную структуру и были заинтересованы в том, чтобы привлечь в структуры церковного управления влиятельных представителей сенаторской аристократии для усиления политической роли своих кафедр, аббатств и монастырей. См.: Revellio Μ. Das Zusammenspiel von Adressatencharakteristiken und Literaturzitaten. Eine Analyse identitätsstiftender Kommunikationsstrategien in den Briefen des Hieronymus // Adressat und Adressant in antiken Briefen. Rollenkonfigurationen und kommunikative Strategien in griechischer und römischer Epistolographie / Hrsg, von G. Μ. Müller, S. Retsch, J. Schenk. Berlin; N. Y., 2020. S. 384–385, 388, 397–398, 401; Feichtinger B. Zäsuren, Brüche, Kontinuitäten: Zur aristokratischen Metamorphose des christlichen Askeseideals am Beispiel des Hieronymus// Wiener Studien. 1997. Bd. 110. S. 196–197, 199–200,202,204–206,210–213.

[17] Cobet J. Orosius' Weltgeschichte: Tradition und Konstruktion// Hermes. 2009. Bd. 137/1. S. 83,85,88…

[18] Brandt Н. Historia magistra vitae? Orosius und die spätantike Historiographie // Jenseits der Grenzen. Beiträge zur spätantiken und frühmittelalterlichen Geschichtsschreibung / Hrsg, von H. Leppin, A. Goltz. Berlin; N. Y., 2009. S. 129–130.

[19] Alonso-Nünes J. Μ. Die Auslegung der Geschichte bei Paulus Orosius: Die Abfolge der Weltreiche, die Idee der Roma Aeterna und die Goten// Wiener Studien. 1993. Bd. 106. S. 208,210–212.

[20] Nuffelen P. van. Orosius and the Rhetoric of History. Oxford, 2012. P. 176–182, 184–185.

[21] Goetz H.-W. Orosius und seine “Sieben Geschichtsbücher gegen die Heiden”: Geschichtstheologie oder Rhetorik? // Archiv für Kulturgeschichte. 2014. Bd. 96/1. S. 195–196.