Сталин. Деконструкция мифов: читать начало книги онлайн

Дореволюционные и послереволюционные работы, выступления Сталина показывают, что он воспринимал религию как часть эксплуататорской системы, которую необходимо устранить для победы социализма. Его критика основана на трёх ключевых идеях: религия – инструмент угнетения, церковь разъединяет трудящихся, научный материализм должен заменить религию во имя прогресса всего общества. Эти принципы позже повлияли на политику большевиков после революции и СССР в 1920-х–1930-х годах.

3.3. РПЦ в 1917–1924 годы: положение в годы революций и Гражданской войны. Первые годы советской власти: организация расколов, изъятие церковных ценностей и репрессии против духовенства

Мы уже отмечали, что сложившаяся к началу 1917 года политическая ситуация России однозначно говорила о чудовищном кризисе монархии. По словам А. Деникина, «в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство»[69].

Общество разделилось: одни пытались предотвратить сползание России в революционную анархию; вторые – содействовали скорейшему свержению монархии в тех или иных формах; третьи – выжидали. И к последним относились и иерархи православной церкви.

В дни, когда Февральская революция стремительно разрушала устои Российской империи, в Святейшем синоде, по признанию протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, воцарилась зловещая тишина – «покой кладбища». Это молчание не было ни случайным, ни нейтральным: за внешним бездействием скрывалось фактическое отчуждение высшей церковной иерархии от судьбы самодержавия.

Синод демонстративно проигнорировал обращения государственных деятелей и тревожные призывы части общества выступить в защиту рушившегося престола. Одним из немногих, кто пытался побудить церковную власть к действию, был товарищ синодального обер-прокурора князь Н. Д. Жевахов. Он настойчиво указывал на необходимость немедленного и решительного слова церкви в поддержку монархии.

26 февраля, в самый разгар всеобщей забастовочной волны, когда накануне протестами было охвачено более 300 тысяч рабочих – почти вся трудовая столица, – Жевахов обратился к первоприсутствующему члену Святейшего синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому). Он предлагал выпустить церковное воззвание – не мягкое увещевание, а грозное и властное предупреждение, способное напомнить народу о церковной ответственности и страхе духовной кары. Это слово церкви должно было прозвучать с амвонов и быть развешано на улицах города. Однако в решающий момент митрополит Владимир отказался протянуть руку помощи падающему трону, оставив монархию без духовной опоры.

На следующий день, 27 февраля, последнюю попытку предпринял обер-прокурор Раев. И она закончилась тем же: Синод уклонился от поддержки законной власти, заявив, что ещё неизвестно, откуда исходит измена – снизу или сверху.

Церковь не напомнила пастве ни о страхе церковного наказания, ни о вековом союзе престола и алтаря, ни о религиозно-государственном долге верности самодержавию. Тем самым столичное духовенство фактически устранилось от защиты императора, предпочтя молчаливое наблюдение открытой позиции.

Кульминацией этой линии стало частное, кулуарное собрание 2 марта 1917 года, состоявшееся в покоях московского митрополита. Здесь, ещё до официального отречения Николая II, члены Синода и представители столичного белого духовенства приняли решение немедленно установить контакт с Исполнительным комитетом Государственной думы. Этот шаг недвусмысленно свидетельствует: высшая церковная власть признала революционную силу ещё до того, как сам император формально отказался от престола. Молчание Синода стало не просто пассивностью – оно превратилось в форму политического выбора.

Первое заседание Синода после свержения монархии состоялось 4 марта. И оно было воистину весёлым: иерархи не только с удовольствием приветствовали нового обер-прокурора Львова, который объявил им о предоставлении РПЦ свободы от государства, но и вынесли в архив царское кресло (оно предназначалось исключительно для царя и находилось рядом с креслом председательствующего). На следующий день, 5 марта, Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось».

И уже 9 марта Синод наконец разражается посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий»[70], в котором однозначно призывает довериться Временному правительству. Вопрос же об «альтернативе» власти, то есть о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и царством, был Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия. Духовенство было заинтересовано не только в уничтожении монархии, но и в первую очередь в десакрализации царской власти.

Уже в первых числах марта 1917 года отдельные представители епископата РПЦ предпринимали меры, направленные на углубление революции. Главным образом эти меры выражались в упразднении молитвенного упоминания о царской власти и в проведении проповеднической деятельности, направленной на уничтожение «монархической альтернативы» народовластию.

В проповедях российского епископата практически не затрагивались конкретные вопросы – например, земельный и о частной собственности. Духовенство молчало, когда почти с самого начала февральско-мартовских событий революционными толпами разорялись усадьбы помещиков, захватывалась их земля, а несколько позже начала отбираться и собственность у фабрикантов. Со стороны священнослужителей широко звучали лишь аполитичные проповеди общего содержания – о необходимости соблюдения внутреннего мира, братской любви, гражданского спокойствия и пр. Данный факт можно объяснить тем, что представители епископата не хотели обострять отношения ни с одной из социальных групп общества, а также ни с какими партиями, имевшими различные программы по названным «краеугольным» вопросам.

В проповедях епископата весной 1917 года широко звучали тезисы, что церковь не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя. Ни один официальный документ весны-лета 1917-го уже не содержал формулировок, что российский император есть помазанник Божий, а представители дома Романовых упоминались лишь в качестве просто правителей, уступивших место новой власти.

В качестве факторов, которые привели Россию к Февралю, иерархи РПЦ выдвигали разное: «неисповедимый Промысел Божий», «божественную волю», «суд Божий», случившийся по причине «порабощения» церкви императорской властью, препятствий по восстановлению патриаршества.

К слову, в связи со свержением царя перед РПЦ наконец открылась возможность проведения церковной реформы, о чём мы ещё скажем позднее. А пока Священный синод в своих обращениях к пастве от 29 марта и 29 апреля говорил о «будущем возвеличении» страны, призывал верующих «оставить всякие взаимные разделения и счёты; забыть прошлое и устремиться к светлому будущему». Некоторые иерархи в своих проповедях призывали войска к укреплению воинской дисциплины. В среде высшей иерархии РПЦ распространены были в основном всё же, судя по всему, не идеалисты, а прагматики, которые понимали, как выгодно действовать для церкви в этот конкретный момент, и действовали, что в работе с паствой, что в отношении сотрудничества с государством.

Интересно, как позиционировали иерархи своё отношение к революции: например, в начале июня 1917 года, в день открытия Всероссийского съезда православного духовенства и мирян, члены Святого синода проявили определённую инициативу в почтении павших борцов за свободу[71]. После того как съездом была пропета борцам за свободу «вечная память», по предложению епископа Андрея председатель Синода прочитал заупокойную молитву «Боже духов», и съезд вновь пропел «вечную память». Данный поступок представителей высшей церковной иерархии делегатами съезда был воспринят как покаяние членов Святого синода за многовековые, по сути, действия своих предшественников по преследованию «борцов за свободу».

Признание нового правительства и подчинение указу Святого синода об упразднении молитв о царском доме автоматически выставляло весь епископат, всё духовенство РПЦ сторонниками революции, обусловливало их политическую переориентацию. Лишь в российской глубинке отдельные, редкие представители рядового духовенства, находясь вдали от непосредственного епископского надзора, продолжали иногда выказывать симпатии старому режиму и говорить о своём недоверии новой власти. Однако откровенных, явно контрреволюционных выступлений со стороны епископата насчитывались лишь единицы.

Любопытно, что духовенство РПЦ принимало активное участие и в революционных праздниках весной 1917 года: они могли называться «днями свободы», «праздниками перехода к новому строю», «праздниками единения», «днями памяти жертв освободительного движения» или «праздниками Русской свободы»[72]. Празднества представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества с массовыми манифестациями, под музыку оркестров, с красными знамёнами, пением революционных гимнов и песен. Как правило, в этих праздниках участвовало и многочисленное духовенство, нередко возглавляемое своими епархиальными архиереями. Войска и народ, а кое-где и священнослужители были украшены красными бантами, повязками и лентами.

По сути, весной 1917 года наблюдалось слияние светских и церковных праздников, в результате чего многие верующие начинали воспринимать эти праздники как «свои». Религиозные торжества политизировались, сакрализировали революцию, и никаких массовых контрреволюционных выступлений с целью защиты монархии в послефевральский период 1917 года духовенством проведено не было. Постепенно происходил отказ от царской символики – отмена молитвенного поминовения царского дома, упразднение императорских инициалов на наперсных крестах и пр.

Однако очень быстро революционные иллюзии духовенства стали рассеиваться (особенно заметно это стало с июля 1917 г.) – сказалось разочарование в политике Временного правительства. К этому времени стало очевидно, что оно не способно провести необходимые реформы и удержать страну от скатывания в хаос: углублялся экономический кризис, разваливалась армия, в обществе обострялись противоречия между буржуазными и социалистическими партиями, рабочие и служащие требовали увеличения заработной платы, крестьяне твёрдо ставили земельный вопрос и т. д.

Свою роль сыграла и нарастающая усталость клириков от бесконечной, бесплодной говорильни, не подкреплённой реальными действиями. Дополнительным фактором стало постепенное охлаждение отношений между Временным правительством и Русской православной церковью: целый ряд правительственных решений был воспринят церковной средой как откровенно враждебный сигнал. Переломным моментом стало постановление от 20 июня, согласно которому все церковно-приходские и церковно-училищные школы передавались в ведение Министерства народного просвещения[73]. Этот шаг означал не просто административную реформу, но фактический удар по системе духовного образования, веками формировавшей мировоззрение большинства населения страны, православного по образу своей жизни. Наряду с этим решение напрямую затрагивало и материальные интересы духовенства.

Ответ церкви последовал незамедлительно. Уже 3 июля Священный синод принял специальное постановление, в котором выразил Временному правительству решительный протест и указал на явную избирательность проводимой политики: под удар попадали исключительно православные учебные заведения.

Не меньший резонанс в церковной среде вызвало и постановление Временного правительства «О свободе совести», обнародованное 14 июля 1917 года[74]. Формально провозглашая равенство гражданских и политических прав независимо от вероисповедания, этот закон содержал положения, болезненно воспринятые Русской православной церковью. Прежде всего речь шла о закреплении свободы религиозного самоопределения по достижении четырнадцатилетнего возраста. Тем самым преподавание Закона Божия в учебных заведениях лишалось обязательного статуса и фактически отодвигалось на периферию образовательного процесса, превращаясь в факультатив.

Это далеко не все решения, принятые Временным правительством и возмутившие РПЦ.

Параллельно с этим Синод получал множество жалоб с мест на падение церковной дисциплины на местах: приходские священнослужители прекращали сдавать деньги на епархиальные нужды, что ударило по кошельку самого Синода.

На местах в это же время разворачивались попытки сместить собственных правящих архиереев. По епархиям стихийно возникали обновленческие союзы и «исполнительные комитеты духовенства», претендовавшие на реальную власть. Церковная жизнь всё чаще приобретала черты двоевластия: рядом с каноническими архиереями действовали альтернативные структуры, бросавшие вызов привычной иерархии.

Одновременно сами священники всё острее ощущали нарастающее давление снизу – со стороны прихожан и даже собственных подчиненных, псаломщиков и пономарей. Последние требовали пересмотра устоявшегося порядка и увеличения своей доли в приходских доходах, подрывая традиционные отношения внутри клира.

Летом 1917 года, на фоне стремительного отчуждения общества от церкви, среди паствы усилились воинствующие антиклерикальные настроения. Прихожане возмущались платностью треб, непрозрачностью церковных финансов, а порой и нравственным обликом самих пастырей. В приходах вспыхивали открытые конфликты, доходившие до изгнания клириков, в отдельных епархиях число изгнанных священнослужителей исчислялось десятками и даже сотнями.

[69] Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1: Крушение власти и армии (февраль – сентябрь 1917 г.). – Париж: Издательство автора, 1921. – 448 с.

[70] К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий: послание Святейшего Правительствующего Синода ко всероссийской пастве от 9 марта 1917 г. // Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: материалы и архивные документы. – М.: Индрик, 2006.

[71] Введенский А. И. Церковь и государство. – Пг.: Типография т-ва А. Ф. Маркса, 1918. – 268 с.

[72] Бабкин М. А. Духовенство Русской Православной Церкви и свержение монархии (начало XX века – конец 1917 года): монография. – М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2007. – 532 с.

[73] Вестник Временного правительства. Петроград. 1917. 25 июня (8 июля). № 89 (135). – Ежедневная газета.

[74] Временное правительство. Постановление Временного правительства «О свободе совести» от 14 июля 1917 г. // Вестник Временного правительства. – Пг., 1917. 20 июля. № 109. – С. 1.