Ее лицо изменилось мгновенно.
Словно боль, страх, разорванность — все отступило на шаг перед одним этим словом.
Сын.
— Господи... — прошептала она. — Он... он будет так счастлив...
Я не ответила.
Только передала ребенка неонатологу и поймала себя на внезапном, почти болезненном ощущении: меня почему-то задела не сама фраза, а интонация.
Он будет так счастлив.
Будто рождение сына — не просто ребенок.
Будто это исполнение мужской мечты.
Будто главный адресат этого чуда — не она.
Странно.
Глупо.
Не мое дело.
Я отогнала мысль.
Потому что в родзале не место собственным ассоциациям.
После всего — осмотр, швы, кровь, усталость, бумаги, короткие распоряжения. Обычная послеродовая механика, в которой счастье уже существует, но все еще пахнет металлом, потом и марлей.
Когда Милану перевели в отдельную палату, было почти пять утра.
Я вышла в коридор с ватной тяжестью в ногах и тем выжженным состоянием, которое приходит после тяжелых родов: внутри уже не тревога и не жалость, а сухая пустота врача, который сделал все, что должен.
В окнах едва серел рассвет.
Я хотела кофе.
Тишины.
На минуту сесть и выдохнуть.
Шла по коридору мимо послеродовых палат, глядя себе под ноги, когда услышала мужской голос.
Низкий.
Тихий.
До боли знакомый.
Я остановилась не сразу.
Сначала только замедлилась.
Потом подняла голову.
Дверь в палату Миланы была приоткрыта.