— Вижу.
Я посмотрела вниз — и мир привычно сузился до той точки, где начинается чужая новая жизнь.
— Милана, слушай меня. Сейчас не кричишь, сейчас работаешь. Слышишь? Еще раз — и выводим голову.
Она закричала так, что голос сорвался почти до хрипа.
Потом потужилась.
Потом снова.
И в следующую секунду головка пошла.
— Вот так. Хорошо. Еще. Не бросай.
Она рыдала.
Настояще.
Без стыда.
Без лица.
Только боль и ужас.
Я вдруг поймала себя на дикой, постыдной мысли: какая маленькая. Какая хрупкая. И какая, наверное, любимая кем-то до безумия, раз всю эту красоту столько лет берегли от реальности. И почему-то именно эта мысль отозвалась во мне странным уколом злости.
Потому что меня никто не берег.
Меня любили по-другому.
Сытно.
Тяжело.
Собственнически.
Щедро.
Но не бережно.
— Еще, Милана! Еще!
Она вскрикнула, выгнулась, и мальчик скользнул мне в руки — теплый, мокрый, тяжеленький, сразу яростно живой.
Сын.
Я даже не знаю, почему поняла это прежде, чем кто-то сказал вслух. Может, профессиональный взгляд. Может, просто потому, что мальчики в руках всегда ощущаются как-то иначе, будто мир вокруг них сразу начинает дышать мужскими ожиданиями.
Он закричал — высокий, сердитый, настоящий.
И Милана заплакала так, словно только что ей вернули жизнь вместе с ее собственным телом.
— Кто?.. — хрипло выдохнула она. — Кто?..
Я подняла глаза.
— Сын.