Есть вещи, после которых уже никогда не станешь прежней женщиной.
Это была одна из них.
— Влада, — повторил Гордей.
Он по-прежнему держал ребенка уверенно и нежно, будто не видел ничего странного в том, что стоит в палате любовницы с сыном на руках, а напротив — его жена, врач этой же больницы, только что принявшая эти роды.
Меня затошнило от этой немыслимой сцены до физического отвращения.
Милана приподнялась на подушках.
— Я... — начала она, но голос сорвался.
Я перевела взгляд на нее.
Сейчас, в этом тусклом послеродовом свете, она была совсем не похожа на разлучницу из дешевых сериалов. Не на хищницу. Не на ту, которую удобно ненавидеть целиком и спокойно. Бледная, слипшиеся волосы, искусанные губы, огромные глаза, еще припухшие от родов и слез.
Слишком молодая.
Слишком живая.
Слишком настоящая.
Меня это разозлило еще сильнее.
Потому что если бы она была куклой, охотящейся за деньгами, было бы проще.
А так передо мной лежала женщина, которая только что чуть не сломалась от боли, чтобы подарить моему мужу сына.
— Не надо, — сказала я ей.
Голос звучал ровно.
Почти вежливо.
Я не узнавала саму себя.
Гордей сделал один шаг ко мне.
— Давай выйдем.
Он сказал это тем тоном, которым привык говорить людям, если не просил, а уже обозначал следующий правильный ход.
С заместителями.
С подрядчиками.
С людьми, которые забывали, кто в комнате главный.
Сейчас — со мной.
Во мне шевельнулось что-то ледяное.
— Нет, — ответила я.
Он чуть сузил глаза.
Очень мало.