– Кажется, да… – уклончиво протянул он. – Дела давно минувших дней я слабо помню…
То ли он пожалел меня, то ли не захотел придумывать новую загадку. Его ответ прозвучал так просто, что я невольно фыркнул.
– Зато я помню, – едко проворчал я. – Я помню ваши ледяные глаза и запах можжевельника. И вчера, когда вы кинули в камин руку, я вспомнил, что уже видел эти зеленые языки пламени. Я помню вас и договор, который я подписывал. Что это была за история, Ник?
Ник разительно отличался от того, каким я впервые увидел его. Сегодня в нем не было ни надменности, ни холода – только легкая грусть и, пожалуй, усталость.
– Не такая уж и большая, – Контролер отмахнулся. – Вы слишком самолюбивы.
Может быть, среди того, что он повидал, – это действительно так себе история. Но в размере моей жизни она была чудовищно большой. Он не обязан помнить обо мне, я понимал это. Но в душе стало обидно, что такое значимое в моей жизни событие затерялось где-то в глубинах его памяти.
– Я ведь сидел там тогда, Ник, – я невольно сжал руки в кулаки. – Я помню, как вы кинули в огонь мой Договор.
Ник устало потер переносицу.
– Что ж, вы правы, – он засунул руки в карманы брюк. – Это действительно была история… Обидная для вас и невероятно интересная для меня.
– Рассказывайте, Ник, – твердо и, наверное, даже настойчиво потребовал я.
– Понимаете ли, Чарли… Ваш отец был мастером на все руки, но это, я думаю, вы и без меня знаете. Только один порок его все же сгубил – он грезил о Зачеловечье, как и все в вашем роду… Сначала он добился похода в Зачеловечье, и оно так его очаровало, что он стал мечтать о месте в нем. Ни одному человеку туда не попасть бесплатно, уж поверьте мне. Иначе Зачеловечье давно заполонили бы люди. Но я отвлекся. Желание Гарольда было очень велико, а я уже тогда, признаться, любил всякие истории… И я предложил Гарольду отдать вас взамен на место под зачеловеченской луной… Кажется, тогда вам исполнилось около десяти… – Контролер тяжело вздохнул. – Он согласился мгновенно, не раздумывая. Признаться, я даже огорчился таким развитием моего импровизированного спектакля. Я поставил условие, что заберу Гарольда не раньше, чем вы соберете первые часы, – нам не нужен Часовщик, совсем ничего не смыслящий в ремесле. Вам было десять, и я вписал ваше имя в контракт. Мне думалось, что раньше двадцати вы не сможете собрать первые часы и вступить в должность Часовщика. Однако, Чарли, вы оказались удивительно способным: свои первые часы вы собрали уже в четырнадцать. Но договор есть договор. Я забрал мистера Гарольда в его новый мир, а вы стали самым юным из наших Часовщиков.
Ник печально улыбнулся.
– Что ж, простите меня за то, что я лишил вас детства. Если это что-то для вас значит, то мне безумно стыдно.
Я косо глянул на него, и мне почудилось, что он и вправду раскаивается. Хотя мне сейчас было плевать на его раскаяние. Мой отец! Мой отец, человек, который, как мне думалось, любил меня больше всего на свете, предал меня. Предал мою мать. Бросил нас ради… Ради кучки тварей где-то на несуществующем краю света.
Все те часы, которые он проводил со мной… Это была не забота. Не желание сделать из меня равного себе. Не искренний отцовский интерес. Это был просто план побега. Он продал меня в рабство в десять лет и даже не сожалел об этом четыре года спустя. Он просто прихватил с собой ботинки, дорожный плащ и ушел к чертям.
Злость и растерянность переполняли меня. В один вечер я упустил любимую девушку, а сразу после узнал о том, что отец меня предал.
– Не вам извиняться, – я остановился у дверей лавки. – Я не держу на вас зла.
– Вы благородный человек, – Ник похлопал меня по спине, стараясь подбодрить. – Ну что ж, пора и нам с вами расходиться, мистер Дей…
Я посмотрел через витрину в лавку. Там было темно – Уильям уже ушел, а потому ни в мастерской, ни в комнатушке наверху не было ни одного человека, который был бы рад моему приходу. Внутри лавки, как и внутри меня, было абсолютно пусто.
– Знаете, Ник, – я обернулся и глянул на него, усталого и такого же одинокого, – у меня там осталась бутылка прекрасного джина. Не хотите стаканчик?
– Я? – Ник удивленно обернулся и даже снял свой извечный цилиндр. – Я буду только рад, Чарли.
Вот так в первых числах апреля состоялось мое возвращение в лавку. Я точно знал, почему именно я должен работать Часовщиком. Точно знал, где находится мой отец, и, видит бог, сейчас я искренне надеюсь, что он счастливо и припеваючи живет в одном из сотен королевств Зачеловечья. И теперь я точно знал, что это такое – найти и потерять любимую женщину.
Но самое главное, что я вернулся в лавку не один, а с новым, как мне тогда казалось, другом.
…И бутылка рома
После отъезда Вирджинии я пытался убедить себя, что все сделал правильно. Я просыпался с мыслями о том, что можно было поступить иначе. Я искал решения, но все они оказывались слишком неправдоподобными и недостижимыми. Со временем я привык к мысли, что поступил правильно, поступил ровно так, как и должен был. Я перестал мучиться угрызениями совести и наконец смог войти в жизнь лавки – в ту жизнь, которая была предначертана мне с детства, и в ту, в которой меня так долго и отчаянно ждали.
«Ко всему рано или поздно привыкаешь», – так всегда говорила моя мать, зашивая свои старые платья. Она, например, привыкла к бедности. Думаю, это не произошло в одночасье: сначала она мирилась с тем, что все наследство отца уходит на дела лавки, которые шли бы в гору, не ставь он такие низкие цены; позже с великим трудом смирилась с тем, что ей придется продать семейные украшения, чтобы купить мне пару тетрадей; и только после ухода отца, когда благосостояние семьи взвалилось на мои плечи – плечи четырнадцатилетнего мальчика, – она окончательно осознала: бедность будет сопровождать ее до конца жизни. И на смену смирению пришла привычка. Она привыкла к картошке без мяса, к безвкусному чаю, который окрашивал чашку в отвратительный коричневый цвет, и к исколотым иголкой рукам.
Когда привыкаешь, перестаешь замечать. Так и я перестал замечать фей, беспардонно влетающих в лавку за полчаса до рассвета с требованием починить их драгоценный кулончик; не обращал особого внимания на нашествия трехголовых крыс, которым необходим был паровоз с парой грузовых вагонов для конфет. Меня даже перестали изумлять маги, которые расплачивались наколдованными прямо у прилавка монетами.
Я привык к приходам Ника. Раз в неделю он появлялся в лавке, наблюдал за моей работой, расспрашивал о том, как идут дела, сетовал на творящееся в Зачеловечье и уходил. Сначала он приходил на час в среду. Потом – на два в четверг. Позже – на три в пятницу. К концу мая он приходил к трем часам в пятницу и уходил за полночь, непременно после того, как мы пропускали по стаканчику виски.
Он не нравился Уиллу, который с трудом, как мне казалось, мирился с присутствием Контролера в лавке. Уильям никогда не говорил про Ника плохо, но я чувствовал его раздражение и напряжение.