– Кстати, о завтраке. Не хотите ли перекусить?
– С позволения мадам Сингх.
– О, пожалуйста! Какие пустяки.
– Пойдем в заднюю комнату. Но вы ничего не выпили!
– Выпьем вместе, если хотите.
Переводчик прошел с нами в заднюю комнату. Мистер Сингх принес бутылку виски «Белый вереск» и кувшин с водой. Переводчик снял миссионерские ботинки, чтобы продемонстрировать огрубевшие пятки.
– Я носил ботинки только по необходимости, если рядом были осведомители от религии, – доложил он. – О малютке Иисусе отзывался исключительно с презрением. Утреннюю молитву не творил, вечернюю тоже.
– Это все?
– Все.
– Присваиваю тебе звание обращенного, со знаком минус.
Он радостно боднул меня в живот, как делал сын Вдовы.
– Ежедневно думай о вершине и о Счастливых Охотничьих Угодьях. Малютка Иисус нам еще пригодится, не говори о нем дурно. Какого ты племени?
– Того же, что и вы.
– А по метрике?
– Масаи и чага. Мы на границе.
– Многие достойные люди родились на границе.
– Да, сэр.
– Никогда не говори «сэр». Наша религия это запрещает.
– Так точно.
– Как ты перенес обрезание?
– Не лучшим образом, но вполне хорошо.
– Почему стал христианином?
– По невежеству.
– Могло быть и хуже.
– Мусульманином я не стал бы никогда в жизни… – Он хотел добавить «сэр», но я предостерегающе поднял палец.
– Тебе предстоит долгий и необычный путь, так что ботинки лучше оставить. Я подарю тебе другие, старые, но крепкие. Ты их быстро обносишь.
– Благодарю. Я смогу летать на самолете?
– Со временем. Самолет не для детей. И не для выпускников миссионерской школы.
Тут я хотел было извиниться, однако слова «извини» нет ни в суахили, ни в камба, и это вполне справедливо: сам язык как бы предупреждает, что за базар надо отвечать.
Переводчик поинтересовался происхождением моих царапин. Я сказал, что поранился о колючие кусты. Мистер Сингх кивнул и показал шрам на большом пальце: в сентябре он порезался пилой. Я помнил этот случай, шрам остался внушительный.