Зеленые холмы Африки. Проблеск истины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Продолжаем удерживать здание парламента.

– Гостиница «Торр»?

– Пока в наших руках.

– Отель «Нью-Стэнли»?

– Кровавая мясорубка! Согласно последним донесениям, там хозяйничает некто Джек Блок, но Джи-Си с отрядом стюардесс пытается закрепиться в баре.

– В чьих же руках Охотоведческое хозяйство?

– Трудно сказать. Переходит из рук в руки.

– Пошло по рукам?

– На войне как на войне. Я слышал, мисс Мэри добыла роскошного льва. Возьмем его с собой, мисс Мэри?

– Конечно, Уилли.

В полдень дождь прекратился, оправдав предсказания Уилли. Самолет улетел, и я остался в одиночестве. В город ехать не хотелось; лагерь с его привычными лицами, заботами и окружающим пейзажем казался уютнее. Мне, однако, было скучно без Мэри.

После дождя всегда чувствуешь себя одиноко, но в этот раз у меня были письма. Я разложил их по датам, а заодно рассортировал и прессу: «Восточно-Африканский стандарт», почтовые версии газет «Таймс» и «Телеграф» на бумаге, похожей на луковую шелуху, литературный обзор газеты «Таймс» и почтовую версию журнала «Тайм». Письма были весьма скучными, и я порадовался, что нахожусь в Африке.

Одно из писем пришло от читательницы из штата Айова: редактор не поленился переслать его авиапочтой – надо полагать, за немалые деньги.

Ну что ж, женщине не понравился роман, она в своем праве. Будь я сейчас в Айове, вернул бы ей деньги за книгу – в качестве награды за чудесный стиль и упоминание о Второй мировой. Вырезка из газеты гласила:

Может, я неоправданно строг к Хемингуэю, самому перехваленному писателю нашего времени, не лишенному, впрочем, известного литературного дарования. Вот его основные недостатки: а) ущербное чувство юмора; б) реализм самого инфантильного пошиба; в) вопиющая идейная бедность; г) постоянное выпячивание волосатой груди…

Хорошо было сидеть в пустой столовой над кучей писем и представлять, как морщит лоб эмоционально зрелый брат, ковыряя мороженое где-нибудь на кухне или перед телевизором, где идет «Питер Пэн» с Мэри Мартин в главной роли, и я думал: надо же, какая милая женщина из штата Айова! Трудилась, писала длинное письмо, а братец ее, эмоционально зрелый, вообще прелесть, сюда бы его, в палатку, с его ухмылочками.

Уймись, старый писака, сказал я философски, всем не угодишь. Что выиграешь в шашки, то спустишь в поддавки. Тебе остается одно: оставить эмоционально зрелого братца с миром. Выбрось из головы и не думай о нем, серьезно тебе говорю. Переключись на деву Марию Айовскую.

Совет был дельный, я так и поступил, мысленно называя ее по-испански «нуэстра сеньора де свинопасос» и чувствуя себя при этом чуть ли не Уолтом Уитменом. Что угодно, только бы не возвращаться к любителю морщить лоб.

Заметка молодого талантливого литобозревателя тоже доставила много радости. В ней был простой, но ударный катарсис; шок узнавания, если пользоваться терминологией Эдмунда Уилсона. Я моментально распознал, какого рода талантом наделен бойкий юноша, которого, вне всяких сомнений, ожидало бы блестящее будущее в «Восточно-Африканском стандарте», родись он в Империи и обладай разрешением на работу. Тут мои мысли опять, словно слепец к бездонному обрыву, повернули к сморщенному лбу любимого братца; правда, в этот раз визуальная реализация была иной: вместо слегка светящегося потока абстрактной любви я увидел вполне конкретного эмоционально зрелого индивидуума, который сидел в ночи посреди кукурузного поля и слушал, как растут зеленые стебли. Кукуруза нашей Шамбы не уступала по высоте кукурузе американского Среднего Запада, однако ее роста по ночам никто не слышал, потому что ночи были холодными и кукуруза росла днем. Впрочем, расти она ночью, звук затерялся бы в криках гиен и шакалов, и в рычании львов, и в кашле леопардов.

Я подумал: к черту тупую айовскую сучку, что пишет письма незнакомым людям о незнакомых ей вещах. Пожелав ей скорой и легкой смерти, я вспомнил последнее предложение письма, рекомендовавшее написать хоть ЧТО-НИБУДЬ достойное, прежде чем я умру, и мысленно добавил: «Расслабься, тупая сучка из Айовы! Уже написал и еще неоднократно напишу».

Беренсон чувствовал себя хорошо, что не могло не радовать, и в данный момент находился на Сицилии, что не могло не огорчать, ибо в отличие от меня он отлично знал, что делает. Марлен жаловалась на проблемы, однако в Лас-Вегасе ей сопутствовал успех (газетные вырезки прилагались). Дом на Кубе находился в порядке, хотя расходы были внушительные. Домашние животные пребывали в добром здравии. В нью-йоркском банке деньги еще остались, в парижском подходили к концу. Венецианские знакомые поживали хорошо, за исключением тех, кто страдал неизлечимой болезнью или томился в доме престарелых. Один мой приятель попал в серьезную автокатастрофу, и я вспомнил, как по утрам на побережье машина внезапно влетает в острова плотнейшего тумана, против которого бессильны любые фары. Из описания многочисленных переломов я понял, что ему не суждено больше взяться за ружье, а ведь он сильнее всего на свете любил охоту. У женщины, которую я знал и любил, нашли рак и отмерили жизни три месяца. Другая, с которой я познакомился, когда она была восемнадцатилетней девчонкой, а потом дружил на протяжении восемнадцати лет, неизменно ее любя, – причем она за эти годы успела дважды сходить замуж, нажить четыре состояния благодаря своему уму, получить все мыслимые и немыслимые материальные ценности и растерять все нематериальные, – прислала письмо, исполненное новостей, сплетен, жалоб и стонов разбитого сердца. Новости были заслуживающими внимания, стоны искренними, а жалобы типично женскими. Это письмо расстроило меня больше остальных, потому что ее приезд в Африку, где она могла хотя бы две недели пожить по-настоящему, откладывался на неопределенный срок, то есть в этой жизни нам уже не суждено было увидеться, разве что муж пошлет ее ко мне в командировку. Она уже объездила все места, куда я обещал ее свозить. Иногда ее сопровождал муж, и тогда поездки получались нервными. У мужа всегда и везде был доступ к междугородной связи, это было жизненной необходимостью, как рассвет для меня или звездное небо для Мэри. Денег у них хватало. Она могла покупать дорогие безделушки и питаться в лучших ресторанах, и Конрад Хилтон либо открыл, либо планировал в ближайшее время открыть отели во всех городах земного шара, где мы с ней мечтали побывать. Проблемы остались в прошлом. Ее быстровянущей красоте везде был готов комфортабельный ночлег, спасибо Конраду Хилтону, и междугородный телефон дежурил на прикроватном столике, и в любую минуту, даже проснувшись среди ночи, можно было узнать, что такое пустота и во что она ценится сегодня, а потом считать свои миллионы, пока не заснешь, и спать как можно дольше, оттягивая начало очередного дня. Я думал: может, Конрад Хилтон откроет отель в Лойтокитоке? Тогда она сможет приехать сюда и увидеть вершину, и профессиональный гид поведет ее на экскурсию в лавочку мистера Сингха или к Брауну и Бенджи, и на месте старой Бомы будет висеть мемориальная доска, и в магазине «Англо-Масай, Ltd» ей предложат сувенирное копье. В коридорах гостиницы будут ошиваться белые охотники всех мастей с ленточками леопардовой кожи на шляпах, а номера вместо Библии укомплектуют специальными экземплярами книг «Белый охотник, черное сердце» и «Кое-что ценное» – на хорошей бумаге, с автографами авторов и с яркими иллюстрациями на суперобложках.

Мысленно разрабатывать проект и обставлять гостиницу в тематике 24-часового сафари с гарантированной добычей было чертовски увлекательно – кабельное телевидение в каждый номер, меню и брошюрки в соответствующих тонах, портье как на подбор ветераны спецподразделений по борьбе с мау-мау либо заслуженные белые охотники, всем постояльцам мелкие призы: в первый вечер символические комиссионные почетного егеря рядом с чашкой чаю, во второй, а еще лучше в последний – почетное членство в Восточно-Африканской ассоциации профессиональных охотников, и т. д. Оттачивать детали, однако, следовало сообща, и я решил дождаться мисс Мэри, Джи-Си и Уилли. Мисс Мэри, прирожденная журналистка, обладала неукротимым воображением. Я ни разу не слышал, чтобы она дважды рассказала одну и ту же историю одинаково: каждый пересказ был еще одной возможностью что-нибудь подредактировать. Отца я тоже намеревался пригласить: требовалось разрешение на установку в фойе гостиницы его мумифицированного тела – посмертно, разумеется. У семьи Персиваль могло быть иное мнение на этот счет, поэтому следовало собраться, рассмотреть проект целиком и найти разумные компромиссы. Отец никогда не любил Лойтокиток, почитая его рассадником греха, и, насколько мне было известно, хотел, чтобы его похоронили на родине в горах, однако варианты можно было обсудить как минимум.

Памятуя, что лучшим средством от одиночества служат шутки, насмешки и презрение к наихудшему возможному исходу, а наиболее ценным видом юмора является черный юмор висельника, поскольку его образчики быстро забываются в силу зависимости от контекста и искаженного восприятия толпы, я весело смеялся, читая грустное письмо и думая о новом «Хилтоне» в Лойтокитоке. Солнце почти закатилось, и Мэри, должно быть, уже нежилась в ванне в гостинице «Нью-Стэнли». Я надеялся, что вечер в шумном городе ее развлечет. Мои излюбленные забегаловки ей не нравились, поэтому она скорее всего собиралась в какой-нибудь «Клуб путешественников» – слава богу, без меня.

Затем я подумал о Деббе и моем обещании свозить ее и Вдову за новыми нарядами ко дню рождения малютки Иисуса. Прилюдная, на глазах у полусотни масайских воинов и женщин, покупка платья для невесты, в присутствии ее матери, с выбором тканей и оплатой – на социальном небосклоне Лойтокитока это было, пожалуй, одним из самых значительных светских событий. Будучи писателем – статус, конечно, позорный, но временами удобный, – я задался вопросом, справился ли бы с такой ситуацией Генри Джеймс. Я помнил, как он курил хорошую сигару на балконе отеля, глядя на ночную Венецию и пытаясь понять, что происходит на узких улицах, где приезжему гораздо проще попасть в переделку, чем ее избежать. Эта картина всегда меня успокаивала: Генри Джеймс, грузно опершись на перила балкона, попыхивает душистым табаком, а внизу снуют люди со своими нуждами, обязанностями, заботами, маленькими экономиками и простым деревенским счастьем, и шумит хорошо налаженный механизм ночного канала, и мерцает огонек сигары бедного Джеймса, стоящего на балконе и не знающего, куда пойти. Лежа в африканской ночи и наслаждаясь свободой – могу спать, а могу бодрствовать, – я думал о Деббе и Джеймсе и в воображении вынимал успокоительную сигару у Джеймса изо рта и вручал Деббе, а та закладывала ее за ухо или передавала Нгуи, который научился курить сигары в Абиссинии, когда служил пехотинцем в КАР и порой сражался против белых, захватывая их лагеря и перенимая привычки. Затем я оставил в покое Генри Джеймса с его успокоительной сигарой и живописный венецианский канал, который представлялся мне хмурым от ветра, помогавшего моим товарищам и братьям побороть прилив, и перед мысленным взором поблекла приземистая лысоголовая фигура, исполненная кабинетной важности и отягощенная предотъездными заботами, и ярче обозначилась фигура Деббы на фоне огромной кровати дымчатого цвета, пахнущей свежестью, покрытой кожей, со спинкой из полированного дерева, и возникли четыре бутылки сакраментального пива, уплаченные мной за доступ к этой кровати, с самыми честными намерениями, разумеется, и у пива, как заведено, было особое ритуальное название, нечто вроде «Пиво за право спать на тещиной кровати», и ценность его была эквивалентна ценности нового «кадиллака» в кругах Джона О’Хары, буде таковые еще сохранились. Я истово надеялся, что они сохранились, и мне виделся О’Хара: толстый, как питон, проглотивший годовую подписку Кольеровского еженедельника, и понурый, как мул, укушенный мухой цеце, он брел в никуда, не догадываясь, что уже мертв, и я пожелал ему удачи, припомнив с улыбкой галстук-бабочку с белым кантом, что он надевал, устраивая светские приемы, и нервность его хозяйки, встречавшей гостей, и ее галантную надежду, что хозяин еще какое-то время простоит на ногах. Как бы скверно ни обстояли дела, всегда можно было поднять себе настроение, вспомнив О’Хару в эпоху его расцвета.

Я стал думать о наших планах на Рождество – мой любимый праздник, который мне довелось встречать в самых разных странах. Нынешнее Рождество обещало быть либо прекрасным, либо поистине чудовищным, поскольку, помимо камба, мы решили пригласить окрестных масаи; нгома такого масштаба, если ее неправильно организовать, могла положить конец всем нгомам. Во-первых, масаи хорошо понимали, какого рода «елку» присмотрела к Рождеству мисс Мэри, – в отличие от самой мисс Мэри. Я до сих пор не решил, стоит ли ей открыть, что симпатичное деревце обладает сверхмощными наркотическими свойствами, похожими на свойства марихуаны. Вопрос был тонкий. Мисс Мэри твердо решила, что именно это дерево послужит нам рождественской елкой, и вакамба приняли ее выбор как часть неведомого им племенного обычая, куда относилась также необходимость убить льва. Арап Майна признался по секрету, что нам двоим такой «елки» хватило бы на несколько месяцев качественного кумара, а средних размеров слона, сожри он это деревце, интенсивно перло бы в течение нескольких дней.

Я не сомневался, что Мэри хорошо проведет время в Найроби: она была не дурочкой и понимала, что другого города рядом нет; к тому же в ресторане «Гриль» при отеле «Нью-Стэнли» подавали свежайшего копченого лосося, и старший официант был толковый парень, хоть и разгильдяй. Безымянная мелкая рыбка из Великих Африканских озер тоже пользовалась популярностью, да и разнообразные карри заслуживали внимания, но Мэри не стоило на них налегать сразу после дизентерии. После ужина она наверняка отправилась в какой-нибудь приличный ночной клуб. Оставив ее в покое, я стал думать о Деббе, и о покупке ткани для двух очаровательных холмиков, которые она несла по жизни с гордой скромностью, и о том, как новое платье их подчеркнет, к удовольствию хозяйки, и о множестве расцветок, и о масайских женщинах с их длинными юбками и сумасбродами мужьями, словно сошедшими со страниц парикмахерского каталога, и как они будут следить за нами сквозь вуаль своей неутоленной дерзости и сифилитической холоднорукой красоты, а мы, камба, пусть без сережек в ушах, зато с презрительным высокомерием, основанным на массе вещей, о которых масаи понятия не имеют, будем щупать ткани и сравнивать расцветки, и прицениваться к дорогим безделушкам, зарабатывая очки.

Глава тринадцатая

Когда Мвинди принес утренний чай, я сидел у прогоревшего костра, одетый в два свитера и шерстяную куртку: ночью сильно похолодало, и было неясно, какую погоду готовит день.

– Хочешь огонь? – спросил Мвинди.

– Небольшой, на одного.