Чужачки: читать начало книги онлайн

Но в тот год он не приехал, потому что возникла какая-то проблема. И на день поминовения Ури он не приехал, и в День памяти она впервые стояла у могилы одна. Подруга Ури привела свою дочь. Кармела не знала, сердиться ей или нет. Отвратительно ли это или приятно. Хагит из минимаркета тоже пришла, появилось и еще несколько друзей, которые его не забыли. Но впервые она стояла так, что не на кого опереться. Ни Ицика, ни Итамара. Одна-одинешенька.

Слава богу, военные приготовили для нее стул. Это был первый раз, когда она воспользовалась стулом и села.

Но вот вам, теперь здесь Дана. И она такая взрослая. Сколько лет они потеряли! Но главное, что она сейчас здесь.

И она позаботится о том, чтобы Дана осталась здесь. Теперь это ее долг – следить за тем, чтобы та не уехала в Америку, туда не вернулась. Чтобы помогала ей в день поминовения Ури.

Нина в ужасе просыпается от автомобильного гудка. Проходит минута, прежде чем она осознает, где находится. Сквозь жалюзи пробивается свет, и затхлая вонь смешивается со сладким ароматом чистых простыней. А снаружи раздраженный водитель все жмет на клаксон и никак не унимается. Кто-то еще присоединился к разборкам, которые разгорелись там, внизу, на узкой улочке, и вот уже и другая машина начинает сигналить, а какая-то женщина кричит из окна: «Здесь люди живут! Хоть каплю такта!» – и Нина не понимает, как люди могут жить в таком шуме. Нужно решать, что делать, но для этого требуется хоть капелька времени. Хоть капелька. Проблема в том, что в конце концов эта чиканутая старушенция захочет узнать, кто она такая, небось сообразит, что это не та Дана, которую она имела в виду. Нине тоже хочется знать, кто такая Дана, понять, что говорить можно, а что нельзя, потому что, если кто-нибудь ее на этом поймает, ей конец. Эта старуха еще может на нее донести, или ее семья заподозрит, что Нина что-то у нее украла. Может, лучше всего просто смыться. Забрать свои вещи и свалить прямо сейчас. Но никаких вещей у нее нет. Ни телефона, ни кошелька. Даже туфель. А трусики, которые на ней надеты, предназначены для двенадцатилетней девчонки. Может, попросить у старушенции немного денег? Не взять, а просто попросить. Но тогда старуха начнет задавать вопросы. Кто она и откуда, а ей сейчас не до допросов, да и ответить нечего.

Снаружи слышатся крики. «У тебя совсем совести нет? Загородила всю дорогу, сука, дрянь! – орет мужик. – Двигайся уже, шалава!» – и это слово вызывает у нее приступ тошноты.

Она слышит шарканье старушенции по квартире. Ее небось тоже разбудили гудки и крики. «Ну, уж так это было тяжело? Сука!» – орет разъяренный водитель перед тем, как тронуться с места и вернуть улице тишину, но Нина знает, что больше ей не заснуть.

Она пытается сообразить, что делать. Вернуться домой она не может, там ее найдет Шмуэли. Он здорово рассвирепел оттого, что она такое ему устроила перед дружками, и он, конечно же, постарается заткнуть ей рот, чтобы не ходила к его жене и дочкам, которых он забирает – одну из детского сада, другую из школы – и ведет в пиццерию в торговом центре, разодетых в пух и прах, в розовых нарядах, туго обтягивающих их пухлые фигурки. А ходят они точно как он – брюхом вперед. И ей снова хочется вымыться в душе. Снова и снова.

Какая же она идиотка. Ей следовало помолчать еще несколько дней, выказать ему любовь, его ублажить. Заставить его снова на нее запасть, потому что он уже остыл. Она ему, в общем-то, приелась. Поматросил и бросил. И черт с ним. Надо было еще немножко поиграть во влюбленность и в ту жуткую ночь уж точно не напрашиваться на встречу с ним и теми мерзавцами, с которыми он хороводится. Лучше бы уж отсиделась взаперти в той квартире, но она была настолько подавлена, настолько потеряла уверенность в себе и была так напугана им, его дружками, тем фактом, что он больше ее не защищает. Она так его ждала, убрала квартиру, чтобы была кошерной на Песах, и он пообещал принести ей мацу. Она все спланировала: как будет очень милой, и, может быть, он отвезет ее в отель или еще куда-нибудь, или даже просто придет один. Но время тянулось. Она искурила все, что осталось, и подумала про маму, которая сидит на седер в одиночестве, и жалость перемешалась с гневом. Так ей и надо, только подумать, как она с ней разговаривала. Как могла сказать, что ей некуда возвращаться. Но она немного по ней скучала и начала злиться на Шмуэли за то, что он так вот ее бросил. Как будто она ноль без палочки. Если бы у нее был телефон, она бы отправила ему эсэмэс, а он, вероятно, ответил бы ей, как обычно, за спиной жены и сказал, как сильно по ней скучает. Но телефона у нее не было. Это наказание разозлило ее, и без телефона было тошно. Часы шли, она пила красное вино, и, может потому что ничего не ела, у нее слегка кружилась голова, и она спросила себя, куда ж подевались все эти рестораны и вечеринки, которые он ей наобещал. Она уже и не знала, сколько дней торчит в этой квартире, и они из нее ни на шаг, только он притаскивает сюда своих отвратных дружков. И вдруг она поняла, что все это абсолютная лажа, за что же это он, черт возьми, ее наказывает? Ребенок она ему, что ли? Нина хотела выйти из этой квартиры и поискать телефон, но побоялась, как бы он вдруг не пришел, ведь он велел на улицу не выходить, только если в доме случится пожар. «Чего тебе здесь не хватает?»

Нина начала плакать. Распсиховалась. Похоже, мама была права, говоря: «За что боролась, на то и напоролась», и она не знает, как ей из этого выпутаться и как посмотреть маме в глаза, ведь та пыталась ее предостеречь, а она не слушала, откуда, мол, ей знать! Нина была уверена, что обязана вернуться к ней победительницей, доказать, что мама неправа и попусту обливала Шмуэли грязью. Перед тем как вернуться домой, она должна ее обыграть, должна прийти с кучей подарков или с чем-то еще, неважно с чем, и она в жизни не скажет своей маме, как все было ужасно, никогда не откроет, что скучала по ней, и никогда не признается, что он позволял своим дружкам ее лапать.

От курева и вина все поплыло, разболелась голова, а время было далеко за полночь. Она задремала и проснулась и толком не знала, который час, знала только, что она одна в квартире в большом городе. Квартира красивая, как из сказки, вся такая белая, с прекрасным видом и с залом. Но ее это уже не волновало. Все, о чем она могла думать, – это мама, как она сидит одна в их квартирке, а из всех остальных домов летят праздничные запахи и песни. Впервые они будут не вместе – не вдвоем, как всегда, с тех пор как умерла бабушка. Вдвоем значит целый мир. Мир, которому больше ничего не нужно. Сейчас они будут врозь, каждая в одиночестве, и от этого у Нины защемило сердце.

В комнате той самой Даны, которая бог знает когда вернется, Нина кутается в розовое одеяло и думает, что, как бы все ни было плохо, она бы еще и выкрутилась, если бы не ее упертость, не желание куда-то с ними пойти в ту идиотскую ночь. Вот тогда этот шанс и отпал. Потому что теперь это облом. Они отправились в клуб, «решить кое-какие рабочие проблемы», как сказал Шмуэли, и после того, что она там увидела, всему конец. Открой она рот, и Шмуэли ее убьет.

«Почему ты меня боишься? – спросил он ее несколько дней назад. – Разве я к тебе не добр? Разве не вытащил тебя из дома? Разве не покупал тебе подарки? Разве не показал тебе, что такое хорошее вино? Дешевая водка – вот все, что ты умела пить. Я сделал из тебя леди. И разве я не сводил тебя к лучшему фотографу? Разве не открыл перед тобой двери?»

Она лежала в кровати со слезами на глазах, вспоминая, как всего несколько дней назад он водил ее к фотографу. Тогда она будто парила в облаках – с чудесной визажисткой, что болтала с ней, как с подругой, и с парикмахером, уверявшим, что она восхитительна, что ее красота уникальна. А фотографии… как он вздувал ей волосы! Никогда в жизни она не была так красива. Никогда.

И визажистка сказала ей, что она может преуспеть. Что у нее есть шанс.

Это был потрясающий день, и ей хотелось обнять весь мир. Зря она злилась на него, на своего Джонни. Вот пожалуйста: он выполняет все, что пообещал. Делает ее звездой. Один раз он вышел, чтобы позвонить. И когда вернулся, она кинулась к нему сказать, чтобы пришел посмотреть, какие крутые снимки. И попросила у него свой телефон, чтобы самой сделать несколько кадров. Он достал его из кармана, и она сфоткалась, и тогда он улыбнулся и телефон снова отобрал. И ей было неловко на глазах у всех поднимать из-за этого шум. Ей так хотелось узнать, что происходит дома. И у подружек. И что они делают сейчас, в пасхальные каникулы.

Визажистка сказала «бай» и ушла. Парикмахер ушел давно, оставив ее наедине с ними двоими, со Шмуэли и фотографом. Они малость выпили. И фотограф позволил ей посмотреть фотографии на своем компе. А потом сказал: «Давай сделаем еще несколько снимков. И покажи мне плечико». Она была в восторге от этого дня, когда сбылась ее мечта. Этот макияж, и каблучки, и прелестный наряд, который визажистка, уходя, забрала с собой, а на ней снова это слишком короткое платье, которое он ей купил. Фотограф сказал, что нужно показать больше. «И чего ты смущаешься? Еще чуть-чуть». А потом он подошел вплотную и прошептал: «А сейчас мы снимем фильм, потому что снимков у нас достаточно». И он начал снимать и задавать ей вопросы о том, что ей нравится в своем теле и что она вообще любит с парнями, а она смущенно хихикала и стала звать Джонни, а он крикнул снаружи: «Минутку!» – и фотограф попросил ее спустить бретельки платья, и Шмуэли, который только что вошел, улыбнулся ей и сказал: «Конечно, детка, делай то, что он тебе говорит. Он свое дело знает». И фотограф сказал: «Покажи еще немного», и ей хотелось, чтобы Шмуэли сказал ему «нет», что она только его малышка, его куколка и ему одному позволено ее видеть. Но ее Джонни промолчал и вышел, потому что у него снова зазвонил телефон. Фотограф дал ей одеяло и сказал: «Сними платье, оно для снимков не подходит, завернись в это». Она лежала на кушетке, а Шмуэли вернулся, посмотрел, улыбнулся и сказал фотографу: «Ну, я был прав?» – и фотограф подошел и принялся стягивать с нее одеяло. Она пыталась натянуть его обратно, прикрыть себя, а он стал ее трогать, и Шмуэли промолчал. Она смотрела на него сквозь слезы, понимая, что у всего есть цена. И сейчас вот она ее платит. До сих пор все было идеально, и она на минуту забыла, что ничего идеального в жизни не бывает.

«Улыбнись, золотко, – сказал ей фотограф. – К чему строить такое кислое лицо?»

«Улыбнись, – сказал Шмуэли. – Ты ведь хотела стать моделью».

Фотограф сказал ей, что так оно в жизни: если хочешь добиться успеха, нужно показать людям, как ты выглядишь на самом деле, с моделью-стесняшкой никто работать не станет. Шмуэли сказал ему: «Эти фотки только для нас, верно ведь?» – и фотограф ответил: «Ну естественно». «Больше никто не увидит мою куколку», – добавил Шмуэли, и оба расхохотались.

Шмуэли подошел к Нине, она была измотана, проголодалась и подумала: «Вот сейчас он меня накроет, обнимет и наконец-то отсюда заберет».

Но Шмуэли сфотографировал ее на телефон и улыбнулся. «Чтобы было что показать твоей маме».

Ирена возвращается из полицейского участка домой, снимает обувь и валится на диван в гостиной. Снаружи уже доносятся голоса семей, отправляющихся к друзьям или родственникам на седер. «Ну же, хватит!» – кричат разбаловавшимся деткам мамаши, пошатывающиеся на высоких каблуках. «Ялла[11], пошевеливайтесь!» – понукают они мужей; а из других домов уже слышатся приветствия «Добро пожаловать!», встречающие прибывших на седер гостей, и радостные возгласы, и звуки шумных поцелуев. Были бы у нее силы, встала бы и закрыла окно, просто чтобы не слышать праздничной суеты, которая ее душит. Суеты, которую она так любила, когда они праздновали втроем. Бабушка, Нина и она. Они скучали по бабушке на праздниках, которые наступали после ее ухода, но они всегда были вдвоем, и вместе им было хорошо. Однажды к ним присоединилась тетя, которая приехала погостить и застряла на праздники, и Нина расчувствовалась, что у них гостья, помогла Ирене убирать и готовить и украшать дом, а в ночь седера она в белом платье и красных лакированных туфельках встала на стул и пропела «Четыре вопроса»[12], и мама смотрела на нее с гордостью, словно это премьера в театре. А еще она поставила стул для пророка Элиягу.

И теперь Нинин стул пустует.

Не может быть, что она ей не позвонит. Это невозможно. Она прижимает к себе телефон. В конце концов, она, ее Нина, тоже ведь одна. И тут она начинает думать, что на самом деле это странно. Она наверняка не празднует вместе с ним, он же со своей семьей, со своей женой, небось, сидит за столом и пальцем не пошевелит – король! Бросив ее где-то одну, как половую тряпку. Но где оно, это «где-то»? Они обе всегда были одиночками, но вместе. Никогда Ирена не думала, что чему-то дано их разлучить. Лишь изредка наплывала грусть из-за того, что нет у них более многочисленной семьи, и то после смерти бабушки. «Друзья – это тоже почти как семья», – сказала ей как-то соседка Михаль, и Ирена улыбнулась, потому что не хотела ее обидеть. Долгие годы она была ее единственной подругой, но и ей Ирена особо душу не раскрывала. Сейчас в детском саду она слегка подпустила к себе людей; потребовались месяцы, чтобы немного перед ними раскрыться. Расслабиться. И именно тогда пошли перешептывания. Сперва она не понимала, что происходит. Никто никогда не говорил о ней за ее спиной, она никогда не была предметом сплетен. Она искусно научилась оставаться незаметной в офисах и домах, которые мыла и убирала. Невидимкой. Научилась не встречаться глазами, кивнуть в ответ на вопрос «Как дела?» или на приветствие. Просто пробормотать с сильным акцентом «спасибо», «благодарю вас», а отношений избегать. Она в них просто не нуждалась и понимала, что на самом-то деле никто и не желает ее узнать поближе. Человеку неуютно рядом с кем-то, кто видит его грязное белье и знает про его жизнь больше, чем он готов показать. Особенно когда этот человек явно рад отсутствию твоего интереса. Он предпочитает, чтобы ты остался для него незнакомцем.

Пока в детсаду не начали шептаться.

И тогда состоялся тот разговор с Шоши, который, казалось, был запланирован заранее. Шоши вошла сварить кофе как раз в тот момент, когда Ирена стояла на кухоньке, и начала расспрашивать ее о жизни, и замужем ли она или есть ли какой приятель, и что с ее дочкой, и в какую школу она ходит, как будто она не знает, в какой школе та учится, и Ирена ответила: «Слава богу, все в порядке» – все, что она научилась говорить, чтобы на самом деле не говорить ничего. И тут Шоши закрыла кухонную дверь, взяла Ирену за руку, извинилась за то, что сует нос не в свои дела, и сказала, что, по ее мнению, водиться с таким человеком по-настоящему вредно для Нины, может даже опасно, что он, в общем-то, ну, скажем, плохой. И покачала головой. Плохой. И к тому же женат.

Ирене захотелось умереть, а минуту спустя – завопить. Как унизительно! Стояла бы Нина рядом, она не знает, что бы с ней сделала.

– Да, я знаю, – улыбаясь, сказала она Шоши. – Просто не знала, что он такой. Думала, приличный человек. – Скрыла, что ничего на самом деле она не знала и что Нина все это от нее утаила. Что Нина ей лгала. И так вот она вернулась домой, напуганная, с колотящимся в висках пульсом. И снова Нины не было дома. На сей раз она ее ждала. Ждала на диване, на котором сейчас лежит.

И в два ночи Нина тихонько прокралась в квартиру. Босиком, неся в руке туфли на каблуках.

[11] Ну давай, вперед (разг. ивр.).

[12] Четыре вопроса пасхальной Агады.