При этом к Гагарину – “ладному и обаятельному” – все равно относились скорее доброжелательно – и искренне аплодировали ему и после “откровенностей” (“Лично я хочу еще много летать в космосе. Летать мне понравилось. Хочу слетать к Венере, к Марсу, по-настоящему полетать”{53}, и после самых скованных ответов; Голованов объясняет, что смех свидетельствовал не об агрессивном настрое аудитории, а наоборот – был попыткой “ободрить его, помочь справиться с тем чувством неловкости, какое вызвал навязанный ему ответ”{50}.
Спичрайтеры Гагарина должны были донести до аудитории свой взгляд не только на технические подробности уникального полета, но и на принципы циркуляции информации в социалистическом обществе.
Скрытность здесь свидетельствовала не о склонности администраций разного рода к шулерству, а о намеренном отказе от политики “кликбейта” и стремления накручивать “рыночную стоимость” той или иной информации: “Без крикливых заявлений и рекламного набата, спокойно и решительно мы прокладывали все новые и новые трассы во Вселенной, следуя научно продуманному стратегическому плану”{52}.
Отсюда и полное отсутствие стыда за утаивание; максимум – самоирония. Тот же Голованов вспоминал, как “на одном «космическом» юбилее, который отмечался в довольно узком кругу, был веселый капустник, где пародировали подобные встречи. Вопрос: Вы говорили, что ели в космосе варенье из смородины. Какая была смородина – красная или черная? Ответ: (<Гагарин> долго шепчется с академиком Е. К. Федоровым) Хорошая была смородина.
Помню, Сергей Павлович Королев смеялся тогда до слез”{50}.
Да, русские скрывали имена всех, кто готовил полет, печатали в прессе только заведомо неточные рисунки ракеты и корабля, никаких фотографий, и “не сообщали даже таких элементарных сведений, как длина и осевая нагрузка ракеты”. Однако сколько бы ни жонглировали американские газеты словами “неприемлемость”, “недобропорядочность”, “нечистоплотность”, в гибридной войне, которую вели между собой США и СССР, прием работал: “Чего бы ни добилось ЦРУ в других частях света, в Советском Союзе оно терпело неудачу” – и, судя по “Нужной вещи” Тома Вулфа, правительство США кусало ногти от ощущения бессилия – и было деморализовано{58}.
Всю вторую половину апреля Гагарин продолжал пожинать блага.
Родителям резервный фонд Кабмина выделил ни много ни мало целый “сборный дом из трех комнат”{35}. Идеально было бы привезти его откуда-то готовым и устроить сюрприз для вернувшихся из Москвы Гагариных. Однако так далеко возможности администрации не распространялись – и поэтому райкомовские чиновники даже посоветовались с будущими жильцами, где заложить фундамент и как лучше поставить “обычную трехкомнатную секцию-квартиру”, накрытую крышей. “Получилась городская квартира в саду. Землю вокруг обнесли заборчиком”. “Алексею Ивановичу”, вспоминает Анна Тимофеевна, “было в новинку, что жить он будет в доме, созданном не его руками. Люди мы не капризные, никаких особых запросов не высказывали”{38}. Но одну вещь Анна Тимофеевна запомнила – и не простила: пока их не было, некие “дяденьки” выцыганили у оставшихся на хозяйстве детей кропотливо собранные “семейные фотографии, письма, Юрины конспекты, дневники еще со школьных времен”{38}.
Разумеется, гагаринская семья рада была пролившемуся на них золотому дождю – однако превращать свою жизнь в музей движущихся по заранее заданным траекториям восковых фигур не собиралась. Свой норов был у Анны Тимофеевны, а уж у Алексея Ивановича и подавно. Поэтому, несмотря на рекомендации местных чиновников, они, например, выращивали фрукты и овощи на любезно разбитых для них декоративных клумбах для цветов{38} – и якобы даже торговали произведенной агропродукцией, с порога отвергая всякие попытки обвинить их в мелкобуржуазном уклоне: “А я что, украл яблоки? – отвечал Алексей Иванович, держась за ящики с урожаем. – Свои продаю”{61}. Бывшая соседка божилась, что Анна Тимофеевна “выходила на центральную площадь города и торговала яблоками прямо под окнами исполкома. Председатель исполкома самолично бежал скупать у нее фрукты, чтобы она быстрее ушла”{34}.
В политическом отношении родители Гагарина и впредь позволяли себе какое-никакое, а все же диссидентство. Так, уже в ту эпоху, когда в воспоминаниях Анны Тимофеевны Хрущев превратился в окутанного туманом “одного из руководителей Коммунистической партии”{38}, Алексей Иванович позволял себе держать на стене “в дальней комнате большой портрет Н. С. Хрущева, исполненный на ковре. После октябрьского пленума ЦК <когда Н. С. Хрущев был снят> им не раз намекали, что ковер этот надо куда-то переместить, а попросту убрать. <…> A я Хрущева уважаю за то, что он не побрезговал мной… в кои это времена можно было, чтоб меня, простого колхозника, царь поцеловал! Я понимаю, что это из-за Юрки… Но вот посмотри! – Он принес и показал телеграмму Н. С. Хрущева и Н. П. Хрущевой с соболезнованиями по поводу гибели Юрия Алексеевича. – Видишь, – продолжал Алексей Иванович, – какой душевный человек Хрущев. И тут не забыл. Может, если бы был Хрущев, и Юрка жив остался”{40}. Отправленное 4 июля 1961 года письмо, несмотря на насыщенность идеологическими штампами, выглядит искренним: “Дорогой Никита Сергеевич! Мы, простые люди, родители Юрия Алексеевича Гагарина Анна Тимофеевна и Алексей Иванович, от всего сердца благодарим Коммунистическую партию, Советское Правительство и лично Вас, Никита Сергеевич, за ту огромную заботу и внимание, за все то, что Вы для нас сделали”{35}.
Глава 11
Шарнаш
Преодолев однажды силу земного тяготения, Гагарин по возвращении вновь, разумеется, оказался в его власти – и ощущал его так же, как все остальные. Однако его продлившаяся в реальности всего полтора часа уникальность удивительным образом пролонгировалась – в глазах едва ли не всего населения планеты он продолжал оставаться свободным от гравитации телом. Из просто гражданина СССР он превратился как бы в спутник СССР, в своего рода оторвавшуюся от Земли Луну – вызывающую, как известно, иррациональный интерес даже у самых далеких от проблем освоения космоса обывателей.
Непонятно, кто именно первый решил, что вечером, наступившим вслед за “утром космической эры”, Гагарину положено ездить куда-то с визитами, – однако так получилось, что все страны наперебой стали зазывать его на огонек. Чем, собственно, они руководствовались, отправляя эти приглашения? Может быть, тем, что раз уж он все равно пролетал над их территориями и мог видеть любые секретные объекты, – то почему бы теперь не позвать его в гости по-человечески? И чего они, собственно, от него хотели?
Наиболее внятный ответ на эти вопросы дал один экзальтированный кипрский джентльмен, принявшийся вдруг посреди лондонской пресс-конференции чуть не на коленях умолять русского майора об одолжении: “Мы будем целовать нашего Гагарина, если он приедет на Кипр”.
Да-да: именно этого они и хотели по большому счету – ничего больше: целовать “сына Земли”, совершившего “звездный рейс”. “Нашего Гагарина”. Вопрос в том, насколько это оправдывало риск выдачи выездной визы “нашему” – да-да, все-таки НАШЕМУ – 27-летнему майору, слетавшему к звездам, но политически неоперившемуся.
Нет ничего удивительного в том, что пропагандистская машина в полной мере использовала Гагарина в качестве представителя своих интересов внутри страны и в странах-сателлитах; что первой его поездкой, совершенной буквально через пару недель после приземления, была Чехословакия – и затем Куба, Польша, Венгрия и т. д.; то был хорошо спланированный “круг почета”, выездная агитационная кампания, организованная по понятной модели. Но допустить сход космонавта с запланированной дипломатической орбиты и попадание в очевидно опасный “метеоритный пояс”?
Те, кто разрешал, по существу, неалгоритмизированные, рассчитанные на удачу, первые выезды Гагарина в “настоящую”, “капиталистическую” заграницу, сами, по-видимому, не знали, каких дивидендов ожидать, – однако сочли оправданными риски выставить на торги подвергшийся редизайну идеологический продукт в момент, когда политические рынки Запада пребывали в состоянии волатильности: Британия теряет одну колонию за другой; США еще не вполне готовы принять на себя роль глобального полицейского, которую ранее выполняла Британия, – и не понимают даже, что им делать с пожаром практически у себя на заднем дворе (Куба).
По существу, с Гагариным советская пропаганда предложила переживающему глобальный политический кризис миру – и Западу, и своим, и третьим странам – своего рода открытую платформу. Не очень понятно, что конкретно означала для них способность СССР летать быстрее и выше всех прочих стран (скорее всего, некое военное преимущество), – но ясно, что к этому можно было присоединиться: жить плетень в плетень, дружить домами, заключать экономические контракты и т. д.
Эффект после запуска этой “платформы” превзошел самые смелые ожидания. “Гагарин” стал самым успешным проектом советской власти не только по части техники, но и в качестве “мягкой силы” – позволившей продолжить политическую экспансию из космоса на чужие территории. Впоследствии главной реакцией этих авантюристов было – тоже – не столько даже удовлетворение, сколько безмерное удивление. Каманин, советское официальное лицо, ошеломленно записывает в дневнике: “Наблюдая миллионные толпы людей, так горячо приветствующих Гагарина, я часто вспоминал свои юношеские впечатления от одной лубочной картинки, изображающей встречу Иисуса Христа с народом. Запомнился светлый лик Божества в центре и полтора-два десятка удивленных и вопрошающих лиц на заднем плане”{9}.
Несомненно, некоторые визиты Гагарина за границу были своего рода операциями прикрытия для выглядящей в глазах Запада неблаговидной деятельности СССР – строительство Берлинской стены, попытка установить ракеты на Кубе, недемократические выборы в ГДР. Однако что касается мая – июня 1961 года, то более правдоподобным выглядит “советское” – в данном случае речь идет о Бразилии – объяснение: “Крайне зависимая в политике и экономике от США страна хотела продемонстрировать свою значимость, принимая советского посла мира”{15}.
Первый раз[43] на чужом поле Гагарин сыграл в Праге, но Чехословакия была сателлитом СССР, поэтому у скептиков были основания списывать энтузиазм пражан либо на обычные гиперболы официальной прессы, либо на то, что он носил неестественный характер и был инспирирован желающими выслужиться перед СССР властями. Допустим (хотя есть основания полагать, что это не так – весной 1961-го в Чехословакии правда из каждого радиоприемника звучала песня “Dobry den, majore Gagarine”, да и заваливали его не гвоздиками с ленточками, а сиренью, которую чехи рвали просто так, от себя).
Дальше были Польша, Египет (с эскортом из мотоциклистов и бедуинов на верблюдах Гагарин прибыл в Гизу, поглядел “пляски на лошадях” и скоростное (7,5 минуты) восхождение подростка-рекордсмена на пирамиду Хеопса, сфотографировался между лап Сфинкса, съездил в Луксор посмотреть Карнак, пронесся мимо колоссов Мемнона, добрался до Асуана, где советские инженеры как раз помогали строить плотину на Ниле, слетал в Александрию, вернулся в Каир, согласился принять орден “Ожерелье Нила” и шикарной ручной камерой, в обществе президента Насера, заснял выступление гимнастов на стадионе и авиашоу: несколько эскадрилий египетских истребителей выстроились в небе так, чтобы образовать литеры Y и G), Греция (с посещением Акрополя, дегустацией кокореци, участием в массовом танце каламатьянос и попытками увернуться от севших к нему на хвост левых, которых преследовали власти – и которые назойливо преследовали Гагарина, умоляли его “Спаси Грецию! Спаси нас!”, уворачивались от полицейских дубинок – и ставили его в неловкое положение), Кипр, Финляндия, Афганистан, Бразилия, Куба, Австрия…
Модель организации гагаринских гастролей в странах первого и второго мира везде более или менее одна и та же: помпезная встреча в аэропорту, прием в ратуше, с вручением символического золотого ключа от города, пресс-конференция для журналистов из деловых и развлекательных изданий, митинг с рабочими на крупном, желательно металлургическом заводе, культурная программа – в идеале, классическая музыка, лекция для студентов университета, пресс-конференция в научном обществе, посещение памятников старины, кладбищ и воинских мемориалов, аудиенция у первого лица страны, турне по второстепенным городам – автограф-сессии на площадях, обеды с бургомистрами, торжественный прием в советском посольстве, финальный обед, отлет[44].
В странах третьего мира вариативность была шире.
Самой изматывающей и, по большому счету, кошмарной поездкой Гагарина была индийско-цейлонская: он выступал на 40-градусной жаре перед колоссальными аудиториями по 18 (восемнадцать!) раз в день, провел несколько дней в резиденции Неру и его дочери Индиры Ганди, заезжал в Хайдарабад (и дворец Голконду), Калькутту, Лакнау, Бомбей (где, впрочем, останавливался в райском “Taj Mahal Palace Hotel”: “как будто черно-белую пленку вдруг заменили на цветную”, скажет он своему переводчику{16}), в Болливуд (где его приветствовал Радж Капур и его партнерша по “Бродяге” Наргис: “Я желаю кинозвездам Индии светиться так же ярко, как звезды в просторах Вселенной!”), прикоснулся к Зубу Будды; где его “высосали” (его слово) – и минимизировали контакты с экзотическими феноменами (“Даже слонов в Индии не видели”, – жаловался он Каманину). Самой гротескной оказалась Западная Африка: Либерия и Гана[45].
Для “полного погружения” мы выбрали короткую, но самую яркую в смысле драматургии, экземплярную – и наполненную анекдотическими ситуациями – поездку.
В Англию.
Во-первых, это путешествие лучше прочих документировано разными, не только просоветскими СМИ (советские газеты как раз почему-то особенно на нем не фокусировались; странным образом в “Дороге в космос” об Англии Гагарин рассказывает едва ли не сквозь зубы; большую часть этих удивительно скучных пяти страничек занимает его пересказ собственных ответов на пресс-конференции – тех, что показались ему удачными).
Во-вторых, в Англии были “боевые условия”. Британия любопытна тем, что никогда не была страной, проявлявшей излишний энтузиазм относительно чужаков, особенно если эти чужаки прибывают в униформе конкурирующего военного блока. Англию – которой свойствен скепсис относительно чьих-то еще технологических достижений (по сути, это иррациональное предубеждение против чужих идей, комплекс, известный в социальной психологии под названием NIH – NotInvented-Here[46]) – трудно было рассчитывать поразить космосом. Наконец, в Англии была Флит-стрит, чья манера добывать информацию и способ представления ее нередко характеризовались как отдающие желтизной. Вот, казалось бы, идеальные условия для наступления момента истины: здравомыслящая и недоверчивая публика, наглая, готовая облаять хоть черта, хоть дьявола пресса, прагматично настроенные политики. Сейчас они достанут свою самую крупную лупу, защипнут пинцетом – и расскажут, наконец, всю правду, кем на самом деле был этот самый “первый в космосе”.
Контекст этой поездки? 25 мая Кеннеди произнес в конгрессе свою историческую “Лунную речь”, в которой потребовал выделить на ближайший финансовый год 531 миллион долларов на подготовку высадки американского астронавта на Луну. Никто не сомневался, что обращение было внеплановым, – и ясно, кто на самом деле в тот момент диктовал повестку дня. Да и что там сомневаться-то: “На дворе крайне необычное время. И мы столкнулись с крайне необычным вызовом”. “Это самое важное решение из тех, что мы как нация должны принять. Однако все мы вместе видели, что происходило в последние четыре года, – и убедились в значимости космоса и покорения космоса человеком; и никто не может предсказать наверное, что в конечном счете будет означать владение космосом”.
[43] Гагаринская одиссея 1961–1962 годов достаточно подробно запротоколирована советскими журналистами, специализировавшимися на пропагандистском аспекте визитов (раз уж именно за это им платили). На соответствующем материале были выпущены целых три книги-травелога: “Хорошо, хорошо, Гагарин!” (выкрики, которыми его приветствовали в Японии), “По орбите дружбы” и “Первый гражданин Вселенной” Н. Каманина. Все три издания представляют собой документы, ярко свидетельствующие о риторическом формате, принятом в соответствующую эпоху, но источником для биографии Гагарина могут служить лишь до известной степени. Ну, то есть там, например, упомянуто, что в токийском аэропорту Гагарина встречала многотысячная толпа, – но не сказано о группе ультраправых, которые орали в мегафон: “Gagarin go home!” Или – есть про то, как Гагарин включил музыкальный автомат в альпийском придорожном ресторанчике, а тот вдруг сказал его собственным голосом: “Поехали!” – и только после этого стал транслировать заказанную композицию какой-то местной рок-группы; но нет ничего про то, что студенты Венского университета написали петицию протеста против идеи разрешить советскому майору читать у них лекцию.
[44] Не всегда все шло гладко.
[45] Впрочем, в Гану Гагарин только собирался – в последний момент визит отменили. Либерийская авантюра Гагарина озадачивает: сама страна значилась далеко не в первых строчках списка друзей СССР, флаг отчаянно напоминал американский, президент Тубмен флиртовал с СССР, но политику правительство проводило скорее прозападную; здесь работал резидентом британской разведки Грэм Грин. Передвижения Гагарина по стране производят впечатление хаотичных. Самого Тубмена, похоже, в стране не оказалось. Зачем-то Гагарин поехал на каучуковые плантации, где ему устроили встречу с владельцем – белым, в колониальном пробковом шлеме. Сам плантатор выглядит карикатурным, но, по крайней мере, адекватным ситуации, чего не скажешь о Гагарине: член компартии, вместо того, чтобы призвать темнокожих работников к бунту, он с широкой улыбкой разрезает ножом приготовленный ему поваром эксплуататора торт-мороженое в виде космической ракеты. Затем Гагарин поехал осматривать железные рудники, – тоже принадлежащие, сколько можно понять, шведам и американцам, – и сфотографировался с инженерами-экспатами. Вернувшись в столицу, Монровию, Гагарин посетил сеанс ритуальных плясок – “под горячую дробь барабана, обтянутого кожей кобры” – местных жителей, словно бы сбежавших со съемок “Пятнадцатилетнего капитана”, и позволил госсекретарю вручить себе высшую награду страны – Большую Звезду Африки. Из опубликованных отчетов решительно невозможно понять, чего ради – или по дороге куда – он здесь оказался. Пожалуй, это одна из самых таинственных страниц в биографии Гагарина; больше похоже на то, что у этого маршрута была какая-то так и не рассекреченная подоплека – например, что в Либерии Гагарин на самом деле спасал застрявшую в Гвинейском заливе советскую атомную субмарину.
[46] Дословно: изобретено не здесь. – Прим. ред.
Конец ознакомительного фрагмента.