Впрочем, как всегда, жизнь оказывается богаче наших о ней представлений – и хорошую иллюстрацию этого тезиса мы найдем, если посмотрим, что происходило в те апрельские дни в Гжатске.
Анна Тимофеевна Гагарина, утром 12-го узнав о полете сына от невестки-радиослушательницы, инстинктивно поняла, что нужнее сейчас в Москве: “Накинула телогрейку и побежала на железнодорожную станцию. Не помню, как добежала. Одно только сверлило голову: скорее к Вале! Юра просил ей помочь! Вот он что имел в виду! Скорее к Вале, к их детишкам…” Упоминание о телогрейке кажется скорее фигурой речи, синоним “впопыхах”, “наспех”, однако это иллюзия: Анна Тимофеевна пришла на вокзал буквально “в халате, в домашних тапках, поверху телогрейка”; о шоке, в котором она находилась, свидетельствует и то обстоятельство, что она забыла в кассе сдачу с десяти (новых уже, послереформенных!) рублей – но не находила в себе сил даже вернуться к окошечку. Уже по дороге она была поражена количеством смеющихся людей – а на Белорусском вокзале куча людей размахивала плакатами “Ура Гагарину!” и радостно вопила: “Приземлился! Ура! Прилетел!” Заплакав от избытка чувств, она спустилась в метро; там ее принялись утешать: не время лить слезы, “человек поднялся в космос! Знаете? Его зовут Юрий Гагарин. Запомните!”{2}
Что касается ее мужа, Алексея Ивановича, то он в достопамятное утро шел в сторону реки Гжать, чтобы, переправившись на другой берег, поучаствовать в строительстве частного дома в составе бригады шабашников. У пристани плотника настиг незнакомый мужчина, чья речь о преодолении небесной тверди показалась Алексею Ивановичу неадекватной – особенно когда тот полез целоваться. Впоследствии выяснилось, то был секретарь гжатского горкома партии; он и снабдил, заимообразно, “отца всемирного героя” необходимой для приобретения праздничной снеди суммой{73}. Современники вспоминают, что в дальнейшем к новому статусу – и своего, и сына – Алексей Иванович относился с простительным наиближайшему родственнику скепсисом: “Да какой он герой? Вот собаку послали в космос, так почему ей Героя не дадут? Обычный парень, как все…”{77} “Перигей я, конечно, понимаю. А что он еще в каком-то апогее был – не укладывается. И что Юрка за один час всю Землю облетел, не верю. Не мог он всю Землю. Мне вон, чтобы на шабашку добраться, и то полтора часа надо. А она вон – рядом”{73}. Впрочем, на язык ТАСС эти монологи переводились в несколько ином ключе: “Родительское спасибо тебе, сынок, от всей семьи нашей, от твоих земляков-гжатчан… Продолжай и дальше высоко держать знамя Страны Советов, вырастившей и воспитавшей тебя” и т. п.{104}
Менее расторопные – или рангом пониже – московские журналисты атаковали тем временем братьев и сестер Юрия Алексеевича. Валерий Дранников, легендарный репортер, взявший первое интервью у Валентина, вспоминал, что его информант сам страдал от нехватки сведений: особенно беспокоил его касающийся брата вопрос – “Он теперь с бабами сможет?”{48}. К слову сказать, вопрос этот будет волновать далеко не только В. А. Гагарина. Так, один из свидетелей, в 1964 году наблюдавших за пребыванием в Норвегии Ю. Гагарина и В. Быковского, рассказывает{49}, как кто-то из публики спросил: “Ну а как там в космосе, насчет этого, ну как его…” В зале вначале раздался взрыв хохота. Потом публика притихла и с напряжением стала ждать ответа. В. Ф. Быковский, сделав небольшую паузу, как бы что-то обдумывая, улыбнулся и ответил: “Да так же, как и на Земле”. Многие, раз уж на то пошло, любопытствовали, влияет ли полет в космос на репродуктивные возможности человека. Когда у Титова в 1963 году родилась дочка, о чем писали иностранные газеты? Правильно: “Voler ne rend pas sterile” – полеты в космос не делают мужчину бесплодным{50}.
Особенно лакомым куском для прессы, естественно, была “жена астронавта”. Поначалу власти перестраховались – мало ли что она наплетет, и по чьему-то приказу Валентину Ивановну с детьми заперли в квартире{1} – в информационном вакууме. Здание меж тем уже осадили журналисты; они уже привязали было веревку к крыше, чтобы спустить по ней человека на заветный балкон, и если бы не охранник…{3} В какой-то момент шлюзы все же открылись – и в квартиру хлынули корреспонденты “от «Мурзилки» до «Правды»: фотографии со стен срывают, интервью берут. Валентина не может покормить грудью ребенка”{1}. К счастью, на помощь явились товарищи Гагарина, которые – не объясняя, кто они, но одетые в красноречивые летные куртки – выпроводили всех посторонних.
Уже через несколько часов карантин был снят, и Валентину Ивановну с детьми эвакуировали в Москву на встречу с Юрием Алексеевичем. Воспользовавшись отсутствием семьи, власти, будто крутанув поворотный круг на сцене, полностью поменяли декорации: из двухкомнатной квартиры Гагарины, сами о том не зная, переехали в четырехкомнатную того же дома: она сложилась из “трешки”, где раньше жили космонавты-холостяки Иван Аникеев, Валерий Быковский и Дмитрий Заикин, и еще одной смежной квартиры в другом подъезде; стену между ними сломали[38].
Вскоре место строителей заняли служащие доставки в военной форме{3}.
В секретном перечне “подарков Ю. А. Гагарину” (Распоряжение Совета Министров СССР от 18 апреля 1961 года) упоминаются автомашина “Волга”[39] (черная, естественно; “только Юрий сел за руль, как машина «уткнулась» в водосточную трубу. Его товарищ только засмеялся, выгнал Юру с водительского места и сам сел за руль”{59}), телевизор “Рубин”, радиола “Люкс” и еще несколько небрендированных электроприборов (стиральная машина, холодильник, пылесос), единиц мебели (меблировка спальни, столовой, детской, кабинета, кухни; ковровые дорожки; пианино) и домашнего текстиля (постельное белье – шесть комплектов. Одеяла – две штуки){35}.
Помимо товарной составляющей премии, возникла, ожидаемо[40], еще одна – которая вызывала нездоровый интерес советских шутников всех мастей: “Куда сел Юрий Гагарин, возвратясь из космоса? На кучу денег”{66}. Действительно, самому Гагарину пришлось экстренно распихать по карманам 15 тысяч новых рублей; его родителям, двум братьям и сестре вручили пачки потоньше – по тысяче рублей{35}.
Несмотря на то, что на пресс-конференции на вопрос, много ли он зарабатывает и стоит ли быть космонавтом, Гагарин ответил – “Если ради денег, то настоятельно советую: не стоит”{115}, зарабатывал он и после полета, по советским меркам – и уж тем более по сравнению с самим собой – дополетным, весьма прилично; так что и четыре года спустя по стране циркулировали остроты насчет “кинотеатра имени Гагарина” – с утренним сеансом “Два гроша надежды” и вечерним – “Бешеные деньги”{66}.
Так или иначе, к утру 14 апреля все семейство Гагариных, к их изумлению, в полном составе было переправлено в Москву, снабжено казенной “экипировкой” – и на протяжении суток участвовало в самых престижных мероприятиях, какие только проводились в стране.
Документ, где перечисляются символы статуса, которыми государство наделяет Гагарина и его семью, любопытен сразу в нескольких отношениях: как аусвайс в мир социалистической элиты; как примета эпохи: свидетельство поощряемого сверху здорового, “каждому по потребностям”, консьюмеризма; наконец, просто как прогулка по музею дефицита 1960-х. Итак, Гагариным привалило. Ему: “Пальто демисезонное. Пальто легкое летнее. Плащ. Костюм – 2 (светлый и темный). Обувь – 2 пары (черные и светлые). Рубашки белые – 6 штук. Носки – 6 пар. Шляпа – 2. Белье нижнее шелковое – 6 пар. Трусы, майки – 6 пар. Платки носовые – 12 штук. Галстуки – 6 штук. Перчатки – 1 пара. Электробритва – 1. Два комплекта военного обмундирования (парадное и повседневное). Чемоданы – 2”. Ей: “Пальто демисезонное. Пальто летнее. Платья – 3. Черный костюм. Шляпы – 2. Гарнитуры – 6. Чулки – 6 пар. Туфли – 3 пары. Сумки дамские – 2. Перчатки – 2 пары. Косынки – 2 (шерстяная и шелковая). Блузки – 2 штуки. Кофта шерстяная – 1 штука”. Детям: “Кровать детская. Детская коляска. Пальто – 2 (зимнее и летнее). Шапочки – 2 (зимняя и летняя). Обувь – 4 пары. Белье – 6 пар. Куклы, игрушки. Детское приданое”{35}.
После демонстрации родители Гагарина отобедали вместе с правительством и в компании нескольких высших лиц государства сходили на концерт, где их усадили в первом ряду. Соседом Алексея Ивановича оказался сталинский еще нарком Микоян, проявивший себя хорошим товарищем, но плохим конспиратором. “Танцевала известная балерина. Анастас Иванович наклонился к Алеше, заметил: – Какая фигура! Алеша его тона не понял, с осуждением ответил: – Да, да, платье ей надо бы подлиннее!”{38} Анна Тимофеевна пересказывает этот диалог с явным удовольствием.
Искусство искусством, а обед по расписанию. Не полагаясь на способность старшего поколения Гагариных самостоятельно приобрести бальные платья, Кабмин выделил им для путешествия на кремлевский прием готовые комплекты из резервов: “Экипировка для матери: Пальто летнее. Пальто зимнее. Плащ – 1. Платья – 2. Платок пуховый. Туфли – 2 пары. Белье – 6 пар. Чулки – 6 пар. Кофта шерстяная – 1 штука. Экипировка для отца: Пальто летнее и зимнее. Плащ. Фуражка. Белье – 6 пар. Рубашки – 6 штук. Костюм – 2 (темно-ceрый и темный). Ботинки – 2 пары (светлые и темные). Галстуки – 4. Носовые платки – 6 штук. Носки – 6 пар”{35}. “Алексей Иванович долго хвастался перед соседями своей тростью и каракулевой шапкой, подаренными правительством. В каракуле, правда, по городу он не ходил, а вот трость любил”{39}.
Прием в Кремле разворачивался одновременно в двух секциях – Георгиевском зале и Грановитой палате – с космической, сообразно событийному контексту, интенсивностью. Хрущев “выразил уверенность, что недалеко то время, когда будут осуществляться межпланетные сообщения”{21} – и насилу удержался от того, чтобы постучать туфлей по столу: “Главное для нас: пусть тот, кто точит ножи против нас, знает, что Юрка был в космосе, все видел и теперь все знает. А если надо – еще полетит, а если ему надо подкрепление – может другого товарища взять, может полететь и лучше рассмотреть”{35}.
Председатель Президиума Верховного Совета Брежнев наколол “летчику-космонавту” (специально учрежденное звание{6}) на грудь Звезду[41] Героя и орден Ленина. Хор Большого исполнил “Славься!” Глинки. Гагарин познакомил Хрущева с будущими космонавтами{44}, а “жена одного чернокожего дипломата как увидела Юру, сорвала с себя обручальное кольцо с бриллиантами и надела на его палец” на глазах у изумленного мужа{34}. Присутствовал там, инкогнито, и Королев. Его никто не славил – но “он был спокоен, он принимал это как должное. Глаза его выражали все. В них была вполне понятная и объяснимая тоска. Он фактически был в какой-то мере обижен, что ли, или глубоко оскорблен тем, что вот мы все создатели этого вида техники, которые обеспечили запуск этого человека на орбиту (который выполнил очень ограниченную задачу, которую может выполнить любой другой летчик), мы оставались в тени, как будто мы здесь совершенно ни при чем, наравне с этой многотысячной толпой участников этого банкета. И эта тоска у него в глазах, эта боль – они всегда просматривались, но он ни разу не обмолвился ни одним словом. Ни разу”[42]{43}.
Поначалу Гагарин сетовал на шок от того, что всякое его появление в том или ином месте вызывает массовый психоз – когда люди спихивают друг друга с деревьев, потому что даже там мест, откуда его можно увидеть, не хватает.
Одним из моментов такого рода воспользовался еще 15 апреля С. П. Королев, который привез Гагарина в свое КБ в Подлипках – и представил ему эту толпу со словами: “Юра, ты видишь их? Это они тебя породили, так что не зазнавайся”{46}.
Сам Гагарин впоследствии нередко размышлял о природе своей славы и способе распорядиться ею; по-видимому, его беспокоил определенный дисбаланс между масштабами поступка и его информационных последствий: “Недавно мне довелось где-то прочитать такую мысль: «Лучше быть заслуживающим почестей, но не получать их, чем пользоваться ими незаслуженно». Здесь очень верно указывается на то состояние, которое так нередко приходится в какой-то мере испытывать. И после короткого молчания добавил: – Во всяком случае мне”{49}.
Несмотря на распространенное представление о том, будто все гагаринские “пресс-конференции были помпезными театральными постановками, в высшей степени заорганизованными; вопросы ограничивались по соображениям временного регламента и безопасности, а атмосфера была настолько безличной, насколько она может быть во время брифинга в казарме”{55}, уже самая первая его встреча с журналистами – в Большом зале Дома ученых на Кропоткинской – курьезно выбивалась из этого формата.
Дело в том, что в середине апреля 1961 года Гагарину остро – пока еще – не хватало ни гуттаперчевости, ни фирменной “простоты”, позволявшей ему на голубом глазу свести к минимуму ущерб от самых смертоносных уколов. “Правдисты” Денисов и Борзенко еще только приступали к “автобиографии” Гагарина – и базовый набор тезисов, касающихся “сложных моментов”, – которые нужны всякому селебрити для общения с прессой, – просто не был пока сформулирован.
Как назло, двухчасовая пресс-конференция транслировалась по телевидению – и поэтому Гагарин, совсем еще неотесанный в медийном смысле и отчаянно боящийся выболтать что-то “секретное”, ерзает на стуле от неловкости и втягивает голову в плечи.
По сути, он зачитал заранее подготовленное заявление и ответил на вопросы, текст которых тоже получил заранее{54}; даже и с такой серьезной страховкой, он все время оглядывается на партнера – Евгения Константиновича Федорова – предположительно представителя КБ, то есть эрзац Главного Конструктора, Королева, но на деле подсадного академика, не имевшего к полету никакого отношения.
Гагарину удалось сгенерировать несколько “мемов” – которые зал встречал смехом.
“– Когда вам сообщили о том, что вы первый кандидат? – прочитал Гагарин очередную записку, улыбнулся какой-то извиняющейся улыбкой и ответил: – О том, что я первый кандидат, сообщили мне своевременно”{50}.
“– Отличались ли истинные условия вашего полета от тех условий, которые вы представляли себе до полета?
– В книге Циолковского очень хорошо описаны факторы космического полета, – ответил Юрий Алексеевич, – и те факторы, с которыми я встретился, почти не отличаются от его описания”{56}.
“– А какой иллюминатор у вашего корабля? Квадратный? Круглый?
<Гагарин:> – Хороший иллюминатор, очень хороший!”{57}
“Гагарин мне понравился. Самое интересное, что я узнал на той пресс-конференции, что он весил 69,5 килограмма”{51}.
[38] Впрочем, недавно именно эта квартира была выставлена на продажу – разумеется, с упоминанием, что в ней обитал Гагарин, – как все же трехкомнатная: 67 метров, комнаты изолированные 14, 17 и 16 квадратных метров, кухня 9 метров, два балкона, потолки 2,8 метра{65}. Поразительно, однако, что, отказавшись от подаренной ему квартиры в Москве, Гагарин – после полета! в статусе самого популярного человека в мире! – продолжал на протяжении еще нескольких лет жить в этой ничем не примечательной гарнизонной пятиэтажной “хрущобе” в ближнем Подмосковье.
[39] После полета в распоряжении Гагарина оказались две автомобиля “Волги” (обе – “двадцать первые”, как в фильме “Берегись автомобиля”). Первая – личная (“16 прорезей на решётке радиатора и прозвище «акулья пасть»”) – была известна дорожным инспекторам Московского региона по легко запоминающейся комбинации 78–78 МОД; вторая – служебная (серия поновее: “37 прорезей на решётке радиатора и прозвище «китовый ус»”), с шофером; и тоже известным кому следует номером 84–61 ВГ. Оба автомобиля музеефицированы и демонстрируются желающим: первый в Доме-музее родителей, второй – в Звездном, “в одном из корпусов ЦПК”.
[40] ПОЛОЖЕНИЕ о космонавтах Союза ССР за 1960 год (то есть до денежной реформы, когда с купюр убрали один ноль).
[41] Любопытно, что первая награда, полученная Гагариным уже после полета, – вовсе не “Золотая Звезда” Героя Советского Союза, а медаль “За освоение целинных земель”, врученная ему на месте приземления. Странным образом, впоследствии это стало чем-то вроде традиции – и после Гагарина многие космонавты получали ее сразу же после приземления. Характерно, что космонавты и сами воспринимали себя как целинников – причем целина простиралась гораздо дальше, чем можно было подумать; так, если верить российским таблоидам, то А. Леонов, выйдя в открытый космос, заорал от восторга: “П…ц космосу! Я ему целку порвал!”.
[42] Ни разу? “20 октября 1965 г. в Останкине собрались друзья и родственники по поводу 45-летия Нины Ивановны <жены С. П. Королева>. Было необыкновенно весело, наперебой произносили здравицы, остроумные тосты, много смеялись, танцевали, пели хором и исполняли романсы под гитару. Ближе к полуночи наблюдательный, всегда чуткий и заботливый С. П. Королев понял, что отпускать домой Юрия Алексеевича на его «Мерседесе» нельзя. Тоном, не терпящим возражений, он предложил Ю. Гагарину поставить «Мерседес» в гараж на усадьбе, попросив Нину Ивановну помочь ему в этом, а сам по телефону уже звонил дежурному на предприятие, вызывая служебную машину. Гараж-то Королевы предусмотрительно построили (правда, за свой счет) кирпичный, просторный, отапливаемый, даже с ямой для ремонта автомобиля, но машину так и не приобрели.