Если в последних минутах полета было нечто величественно-люциферическое: низвержение ангела, обожженного звездным огнем, то после приземления жанр происходящего вдруг резко сменился. Космос был пространством тотальной неизвестности – после входа же в атмосферу Гагарин очутился не просто на планете Земля и даже не просто в СССР, а – надо же, как будто Бог ему ладонь подставил – под Саратовом, в хорошо знакомой местности; то есть вот он летел-летел себе от Африки на северо-восток, долетел до России, еле-еле, совсем уже по инерции, спланировал над Волгой – и плюхнулся на другой стороне, совсем рядом с восточным, соответственно, – летел-то с запада – берегом. На Google Картах можете посмотреть, насколько близко от обрыва к реке; и все, что происходило с ним дальше, было вот именно что приземленным, в хорошем смысле.
История про то, как он в своем скафандре напугал старушку, судя по всему, была его коронным анекдотом, “цыганочкой с выходом”; многие припоминают, как Гагарин “весело, в свойственной ему юмористической манере рассказывал о приземлении”{4}. На самом деле не так уж все было и весело; называя вещи своими именами, он приземлился едва живой, чуть не задохнувшийся. И на первой своей фотографии – причем сделанной даже не сразу, а уже где-то через час, наверное, Гагарин выглядит как человек, побывавший в эпицентре какого-то страшного космического катаклизма: лицо опухшее, заплывшее, уставшее; и хотя тому есть научное объяснение{35} – под воздействием перегрузок мягкие ткани, в том числе лица, деформируются, расплющиваются, но ощущение такое, что за ним все еще видна космическая дыра, из которой он выпал; незакрывшаяся дверь.
Подробности приведены ниже; пока скажем лишь, что у космического полета стихийным образом возник новый аспект – о котором мало кто задумывался на стадии планирования: реакция землян на появление человека из космоса. Надо понимать, до какой степени странным для населения было это событие – допускающее самый широкий диапазон толкований: от подбитого американского шпиона до потустороннего существа, решившего вторгнуться в земную реальность. Разумеется, было бы замечательно, если бы саратовские механизаторы продемонстрировали всего лишь невозмутимость в сочетании с хорошими манерами и поприветствовали космонавта в духе Генри Мортона Стэнли, обнаружившего в дебрях Африки пропавшего доктора Ливингстона: Major Gagarin, I presume?[31] Однако то, что происходило в окрестностях деревни Смеловки, никоим образом не напоминало встречу двух викторианских англичан. Вокруг человека с оранжевым парашютом моментально возникла кутерьма; темп жизни вдруг резко увеличился; массы пришли в движение, словно сотрясение поверхности от столкновения с живым метеоритом придало им импульс.
Это важно – Гагарин стал веществом, вызывающим в социуме бурную химическую реакцию; представьте себе кусок карбида, брошенный в воду. Существует удивительная фотография – на которой нет самого Гагарина, но видно, как сотни людей бегут по полю к месту его приземления; это похоже не столько на почуявшую сенсацию толпу, сколько на “великую миграцию” животных по африканской саванне: бескрайние равнины, до самого горизонта заполненные крупной живностью; задвигавшаяся, потекшая биомасса.
Очень существенная деталь: из обычного человека Гагарин превратился в “бестселлер” вовсе не на Красной площади и даже не во Внукове, когда шел докладывать Хрущеву по красной ковровой дорожке, а сразу же, лишь только коснулся земли; “социальная эпидемия”, гагариномания началась непосредственно в поле. Она была стихийным, практически не срежиссированным явлением. Гагарин в том виде, в котором он просуществовал дальнейшие семь лет, не был продуктом советской пропаганды.
Пропаганда лишь использовала тот факт, что там, в космосе, у Гагарина появилось некое магнетическое свойство: его словно опрыскали там “совершенными духами”, вызывающими всеобщую любовь, – вроде тех, что изобрел персонаж романа “Парфюмер”. Отныне каждый человек на Земле начинает ценить время, проведенное в обществе Гагарина, – притом что от него самого в ответ ничего не требуется. Гагарин становится кем-то вроде живого будды; с его стороны достаточно одного присутствия, улыбки, приветственного жеста. Он излучает нечто эдакое, “a certain je ne sais quoi”; возможно – раз уж мы все равно прибегли к макароническому стилю, семь бед, один ответ, – это как раз то, что называется “glamour of space”. С этого момента в воспоминаниях о нем начинают доминировать “евангельские” ноты: это почти всегда благая весть о встречах с ним. Все его действия фиксируются и хронометрируются. Люди начинают воспринимать его жизненную траекторию как детерминированную (ага – он не случайно приземлился там же, где учился летать). Вокруг него возникает особая микросреда, внутри которой люди перестают стремиться к личной выгоде и ведут себя экономически иррационально – все хотят не получить что-то от него, а дать, подарить, преподнести, пожертвовать ему что-то.
В сюжете о гагаринском приземлении обычно акцентируют историю о неточно зафиксированном месте, о том, замкнул он круг вокруг Земли или не замкнул, о лжи с катапультированием – однако все это мелочи, на которые могут обращать внимание лишь те, кто сознательно не хочет понимать, о какого рода событии идет речь. В конце концов, никто не устраивал воскресшему Христу или укравшему огонь Прометею пресс-конференции относительно того, как именно они вернулись из мира мертвых и с Олимпа соответственно, – в спускаемом аппарате или катапультировались в какой-то момент? Нелепо подменять метафизические проблемы инженерными; и глупо не заметить происшедшей трансформации, не увидеть, что, по сути, из старшего лейтенанта Гагарин превратился ни в какого не в майора, а в гения, в художника, в творца, в существо, способное преобразовывать духовные свойства окружающей среды. Такого рода заявления могут показаться неуклюжими метафорами биографа-халтурщика, некритически усвоившего формулировки из советской пропагандистской литературы; однако если у каких-либо событий есть не только буквальное значение, но и “высший смысл” – то, уж конечно, это именно тот случай. Сюжет о гагаринском приземлении годится не только в качестве материала для отчета Госкомиссии.
Православная Пасха в 1961 году праздновалась 9 апреля.
12 апреля, соответственно, было средой Пасхальной недели. Разумеется, важно не то, что была среда, а то, что была весна, что было утро, что он упал на пашню – ну да, как проросшее зерно, как вернувшееся солнце, как воскресшие Осирис, Адонис, как Христос; невозможно не обращать внимания на всю эту удивительным образом совпавшую символику, на то, как фантастически ловко он, среди прочего, вписался в календарный миф о возвращении-воскрешении. Во всем, что происходило под Смеловкой, не только была пронзительная новизна, но и присутствовало странное ощущение дежавю, чего-то уже однажды происходившего; слишком много совпадений. Полет был своего рода распятием, а возвращение – Пасхой. И все это движение растревоженных масс – тоже, некоторым образом, напоминает “явление Христа народу”; да даже запрет сразу после приземления на поцелуи – на что, в сущности, это было похоже? Правильно: где-то мы это уже слышали. Noli me tangere.
Если вы полагаете, будто все эти подозрительные совпадения – тоже “умер” и “воскрес” весной, тожe сын плотника – никому не приходили в голову, то вы ошибаетесь.
Гагаринское перемещение “на небо” и обратно стало объектом пристального внимания не только конкретных элит (научной и военной), но и народа в широком смысле. Возможно, сегодня кому-то кажется, что “в народе” Гагарин воспринимался исключительно как материал для частушечников: “Я сидела на Луне, чистила картошку, вдруг Гагарин прилетел, заиграл в гармошку”. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы обратить внимание на то, как легко известная триада “Циолковский – Королев – Гагарин” накладывается на христианскую тернарную модель “Отец – Сын – Дух”; и, конечно, люди подмечали эту озадачивающую “рифму” – и, размышляя о феномене Гагарина, учитывали ее. Для тех, кто имел желание покопаться в “совпадениях” поглубже, открывались самые широкие возможности. Анна Тимофеевна и Алексей Иванович – как Мария и Иосиф; немцы в Клушине – как Ирод; переезд в Гжатск – как бегство в Египет; а уж до чего похож был воздвигнутый на месте приземления “временный обелиск”, с фотопортретом товарища майора, на кенотаф – лучше и не вспоминать. Авторы распространенных в СССР бессовестно китчевых палехских миниатюр “о Гагарине” просто артикулировали, на самом деле, то, что все интуитивно и так чувствовали. Мало кто имел возможность заявить об этом вслух – но подсознательно все понимали, на что все это похоже. На что-на что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась в России.
Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о “человеке на борту”; мало ли о чем сообщают по радио; да и там ведь не объясняли самое главное – а зачем он летал в космос? Какой во всем этом смысл?
Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью – хотя, теоретически, они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации “ГЛОНАСС”; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос – покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если Солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще.
Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?
У Василия Шукшина есть напоминающий платоновский диалог рассказ “Космос, нервная система и шмат сала”, в котором двое существ в оболочках деда и внука – один скептик, второй прозелит – пытаются нащупать, в чем же состоит “космический императив развития человечества”{4}. Они приходят к поразительному ответу – исчерпывающе объясняющему ажиотаж, возникший в момент гагаринского приземления:
“– А чего они туда летают? Зачем? <…>
Ну, во-первых: освоение космоса – это… надо. <…> Мы же еще не знаем, сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде живут существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.
– Жениться, што ли, друг на дружке будете?
– Я говорю – в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно открыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай”.
Еще полвека назад недомолвки компетентных органов, касающиеся нюансов приземления Гагарина, вписывались привередливыми экспертами в книгу о “космической лжи Советов” самыми крупными литерами из возможных. Тот факт, что Гагарин ударился о пашню не в капсуле, а ногами, на парашюте, катапультировавшись из металлического шара на высоте семи километров, стал поводом для стигматизации как самого космонавта, так и его “хозяев”: о какая бессовестная, какая аморальная ложь. Сейчас, даже если сдуть пыль с этого мало кому интересного тома, не вполне ясно: какая, в сущности, разница, в кабине Гагарин прилетел или держался руками за стропы; прилетел же, и именно оттуда, откуда нужно.
И раз руководство космической отраслью посчитало необходимым засекретить детали – по-видимому, у них были на то важные причины: например, чтобы не открывать кому ни попадя дислокацию действующей зенитно-ракетной части. Да даже если бы и не было, а просто из стандартной советской одержимости секретностью, – все равно это ничего не меняет. Называли же в проектной документации Звездного городка общественную баню “лабораторией повышенной влажности” – ну и что?
Любопытнее – раз уж зашла речь о расхождениях между “официальным” нарративом о полете и реальностью – вот что.
Крайне маловероятно, что Гагарин – как он сам потом с улыбкой тысячу раз рассказывал – наслаждался при спуске прекрасной погодой и распевал “во весь голос, что называется, на всю Вселенную: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает…»”{14}.
Во-первых, у него почему-то открылся не только основной, но и запасной парашют: очень опасно, резкое снижение управляемости, парашюты могут спутаться друг с другом и скрутиться.
Во-вторых, шлем его, с “СССР”, был герметичный, и тот воздуховод, по которому внутрь поступал воздух в “ракете”, при отделении от “шарика” оторвался, а клапан, через который внутрь мог поступить воздух из атмосферы, застрял где-то под оранжевым космонавтским костюмом – и в течение шести минут, дыша лишь тем, что осталось в скафандре, Гагарин судорожно пытается расстегнуться; ему помогло – точнее, его спасло – зеркало на рукаве: с его помощью он нашел в последний момент нужный тросик и открыл его{12{12; 1313; 15}15}.
В-третьих, его, и так полузадохнувшегося, на плохо управляемых парашютах, несло в студеную Волгу; между прочим, “при покидании корабля у него оторвало ранец с надувной лодкой и всеми припасами”{11}.
Неудивительно, что выглядел он во второй половине того длинного дня “каким-то расхристанным”{8}.
Вдохнув, наконец, порцию свежего воздуха, перед “окончательным” приземлением Гагарин успел приметить, что спускаемый аппарат, из которого его вышвырнуло, благополучно соприкоснулся с землей и чудом, замерев в десяти метрах от крутого откоса, не шмякнулся в реку – в километре от того, куда несло его самого, и в 280 километрах западнее, чем предполагалось и где его ожидали поисковики. Выяснится – из-за некорректной работы одного из приборов двигатель третьей ступени ракеты-носителя выключился только со второй попытки, от сигнала запасной системы, – и позже, “с перелетом”{64}. Курьез, однако, в том, что Гагарин узнал место – “железную дорогу, железнодорожный мост через реку и длинную косу, которая далеко в Волгу вдается”{10} – потому что за год до того он умудрился пройти парашютную подготовку именно здесь, под Саратовом.
“Случилось, как в хорошем романе”{30}, как сказано в его официальных воспоминаниях; что да, то да.
Из-за того, что Гагарин приземлился рядом с секретной ракетной частью – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное”, власти, от греха подальше, методично принялись наводить тень на плетень. Решение указать местом репатриации Гагарина на Землю адрес “у села Смеловка, в 26 километрах юго-западнее города Энгельса”{5} привело к тому, что это “ложное место приземления” стало “одним из символов Саратовской области”{20}. Сначала его оборудовали временным обелиском, а впоследствии отгрохали там помпезный мемориал – с уменьшенной копией вэдээнхашного “ятагана” – клинком в землю, с каменными истуканами, с барельефами двенадцати первых космонавтов, с вычеканенными портретами Циолковского и Королева и раллийной автотрассой.
[31] Майор Гагарин, я полагаю? (англ.). – Прим. ред.