Ответственные лица – выглядывавшие Гагарина “на линии Ростов – Куйбышев – Пермь”{3} – задним числом заявили, ожидаемо, что приземление произошло тютелька в тютельку в заранее подготовленном районе: “Мы, – плел полковник Борисенко, спортивный комиссар, чья задача была запротоколировать мировые рекорды, да вот беда: находившийся в 10:55 за сотни километров и от Смеловки, и от Подгорного{5}, – не отрывали глаз от неба, где с секунды на секунду должна была появиться оранжевая точка – купол гигантского парашюта. Вот он! Все ниже, ниже… Наш вертолет поспешил к месту посадки…”{5}
Подлинное место – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное” – находится в запустении; до 1993 года в части стояли передвижные пусковые ракетные установки и “радиотехническая батарея со станцией наведения и обнаружения”{1}. По заброшенному объекту – если кто-то любезно привезет вас туда; без наводки знатоков найти его сложно – можно свободно гулять, с некоторым риском сломать себе шею о разбросанные там и сям прямо в траве фрагменты руинированных зданий “режимного объекта”.
Там или сям, так или иначе, но в 10:55 Гагарин крепко стоял на Земле – испытывая, надо полагать, примерно то же чувство, что за 44 года до него автор прихваченной им в космос брошюры, который ночью с 25 на 26 октября 1917-го, одурев от происходящего, пробормотал: “Es schwindelt”. Голова идет кругом.
Социальная эпидемия, “нулевым пациентом” которой суждено было стать Гагарину, началась вовсе не во Внукове, в знаменитой сцене с развязавшимся шнурком, а раньше – непосредственно в поле. Первой партии тех, кто вступил в контакт с “Колумбом Вселенной”, – это были сельхозрабочие и военные, – повезло больше других: все они были обласканы прессой и с удовольствием делились приятными воспоминаниями о том, как еще за завтраком слушали по радио сообщения о “с человеком на борту” – а ближе к обеду увидели и “борт”, и этого самого человека (причем по отдельности).
Щедрее всех зачерпнули славы пожилая колхозница-татарка Анна Тахтарова и ее внучка Рита – которые осуществляли весенний высев клубней картофеля и одновременно рутинный выпас своей коровы Звездочки, когда увидели человека в шлеме, оранжевом демаскирующем костюме и с обрезанными парашютными стропами.
Он никуда уже не летел и медленно ковылял по направлению к ним – не первую сотню метров – по чавкающей под ногами свежей пашне, в неудобном скафандре.
Испугавшись странного существа, аборигены дали деру. Попытки навести мосты и внушить им, что он не представляет опасности (“Свой, свой, советский!”{10}), увенчались успехом не сразу – женщина неважно владела русским языком{23}.
Появление в небе двух парашютных систем со множеством оранжевых куполов не осталось, однако ж, незамеченным и другими местными жителями: группа случившихся неподалеку механизаторов принялась азартно комментировать шансы “пузыря” лопнуть при приземлении – после того, как “тракторист Яков Лысенко крикнул: «Хлопци, лэтыть щось такэ!»”{17}. Мнения механизаторов разделились: если одни полагали, что это может быть тот самый советский, который на борту и о ком говорили по радио, то другие, ссылаясь на тот же источник – “только что передавали”, – склонялись к идее, что, пока “Гагарин над Африкой пролетает”{24{24, 27}27} в их полях потерпел крушение некто другой: американский летчик – шпион, коллега недавно сбитого при похожих обстоятельствах Пауэрса.
Чтобы перевести решение вопроса о государственной принадлежности пришельца в практическую плоскость, группа механизаторов выдвинулась на место событий – причем по дороге разделилась: если одних больше заинтересовал железный шар, то других – его обитатель. Разговор с последним только-только начинал превращаться из натянутого в непринужденный, как появилось новое действующее лицо – получивший информацию от засекшей странный объект еще в воздухе части ПВО майор. “Взяв с собой вооруженного солдата, Гассиев выехал на задержание. Он предполагал, что в воздухе шпион”{3}.
Гагарин, увидев, наконец, представителя госвласти, сделал все возможное, чтобы втолковать ему, кто он и в чем заключаются его неотложные нужды. В ответ на формальный рапорт Гассиев объяснил, что Гагарин теперь уже не старлей, а майор… Тот расплылся в улыбке, лед растаял, о шпионской версии было забыто; новые друзья обнялись и от избытка чувств расцеловались; замок гермошлема до крови расцарапал подбородок Ахмеда Гассиева.
По дороге к части ПВО, где был телефон, они успели поболтать. “– Осознал, что совершил? – Пока нет. – Утерли нос Америке? – Не говори. Здорово утерли”{2}.
Мобильные политаналитики оказались очень близки к истине. “С точки зрения пропаганды, первый человек в космосе стоит, возможно, более ста дивизий или дюжины готовых взлететь по первому приказу межконтинентальных ракет”, – сопливилась “Нью-Йорк геральд трибюн”{24}. В тот же – и ряд следующих – день провел в Белом доме серию совещаний не кто иной, как президент Кеннеди. “«Если кто-нибудь может сказать мне, как их догнать. Давайте найдем кого-нибудь. Мне все равно, если он знает как, пусть это будет хоть сторож». Пристально поглядев на лица сидящих вокруг, президент добавил: «Нет ничего более важного». <…> Кеннеди испытывал во время встречи мучительную боль. Он… рухнул в кресло… постоянно ерошил волосы на голове, постукивал по зубам ногтями, совершал другие знакомые нам жесты, выдающие волнение”…{37}
Совершив контрольный звонок и поглядывая на часы – когда уже за ним пришлют вертолет, Гагарин избавился от скафандра, вручил эти самые часы – и заодно уж пистолет – на ответственное хранение Гассиеву, дал первый в жизни автограф (опять же Гассиеву, прямо в партбилете), отказался от рюмки “с дороги” и щедрого предложения покачать его, зато согласился сфотографироваться “с личным составом части и с ребятишками, детьми офицеров и сверхсрочников”{3}.
Не менее драматично разворачивались события на месте посадки “Востока”. Одним из первых к обуглившемуся с одного бока шару на мотоцикле прорвался один из тех же механизаторов – А. С. Мишанин, который и раньше слыл “большим знатоком всяческих механизмов”{22}. Осуществив несанкционированное проникновение в недра секретного объекта, Мишанин быстро освоился внутри и принялся нажимать, как он выразился, “штыри” и кнопки. Приборы по инерции жужжали, щелкали и верещали, и даже транспарант “Приготовься: Катапульта!” продолжал тревожно мигать{24}. Несмотря на то, что главная цель беглой ревизии механизмов космического корабля была установить, “как они работают: доброкачественно или недоброкачественно”{22}, наиболее острый интерес у него вызвал отдел с провизией. Золотистые тубы с разноцветными этикетками – соусы, пюре, супы – подействовали на исследователя космического оборудования настолько магнетически, что он не устоял перед искушением и принялся распихивать тубы по карманам и за голенище.
В этот момент снаружи постучали. То были хорошо знакомый читателю Гассиев, который уже отвез Гагарина в часть ПВО, и ракетчики из службы поиска.
На вопрос, кто он и что делает внутри, Мишанин, не растерявшись, представился: “Я космонавт номер два”. Именно это прозвище впоследствии надолго прилипло к нему{22}.
Гассиев запомнил внутри откусанное яблоко и карандаш на веревочке{23}.
Шар простоял в поле больше суток. За это время его изрядно потрепали – на сувениры. Вывезли его со второй попытки, на большом вертолете, прикрепив к кольцу с цепями{26}.
Тубы находчивый Мишанин принес домой и угостил детей; его не преследовали. Его коллег, однако ж, позарившихся на радиопередатчик и “лодку, мгновенно надувающуюся от маленького баллончика”, ждали неприятности. “Вскоре приехал хмурый капитан КГБ и сказал, что, если через полчаса НАЗ не принесут, он арестует все село. <…>
– Кажись, она рваная, – сказали похитители, но деревенское их лукавство не сработало – хмурый капитан молча бросил лодку в машину и уехал, не попрощавшись…”{24}.
В Энгельсе, куда Гагарина доставил очередной летательный аппарат, к космонавту сразу приклеилась огромная толпа. Он получил свой первый букет – флору в пожарном порядке понадрали прямо из цветочных горшков; телеграмму от Хрущева (попавшую в Книгу рекордов Гиннесса как самую дорогую в мире – крайне многословную); выпил не то два стакана виноградного сока из баночки{45}, не то бутылку лимонада{8}; съел яблоко; дал официальные показания про свои “три первых абсолютных мировых космических рекорда” (“рекорд продолжительности полета (108 минут), рекорд высоты полета (327,7 километра) и рекорд максимального груза, поднятого на эту высоту (4725 килограммов”){5}, доложил по телефону о выполнении задания главкому “Вершинину, Малиновскому, Брежневу и Хрущеву – именно в такой последовательности”{44}.
Хрущев, надо отдать ему должное, сразу почуял главное: “Своим подвигом вы сделали себя бессмертным человеком”{47}.
Несмотря на гагаринское заверение – “Вы правильно сказали, Никита Сергеевич, я чувствовал себя в космическом корабле хорошо, как дома”{47} – свидетели отметили, что в Энгельсе выглядел он неважно: “Видно было по глазам, что он прошел очень серьезные испытания. <…> Улыбка довольно часто появлялась на его лице, но было ясно, что он внутренне волновался”{46}; “Чувствовалось, что перегрузки для него не прошли даром: лицо у него было желтоватого цвета”; “какое-то серое, со щетиной”; “Гагарин старался держаться молодцом, но чувствовал он себя не очень хорошо. Его подташнивало, и он постоянно утирался платочком”; “Очень удивленный и смущенный таким количеством народа, он постоянно потирал голову, приглаживая волосы”; “Порой смотрел прямо перед собой и как будто ничего не видел”{8}; “выглядел сильно переутомленным”{53}; “Голос был усталый. На минуту откинулся в кресле, закрыв глаза. Потом встрепенулся и сказал: – А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда, посмотрю в следующий раз…”{24}. Врач Волович – который расщедрился и подарил Гагарину свой полярный меховой шлемофон; аксессуар через пару дней будет запечатлен на одной из самых “иконических” фотографий Гагарина – позже подтвердил, что космический полет вызвал у того огромную психическую нагрузку: “Жалоб было немного – на сильную потливость и небольшое чувство усталости” (“Полежать бы сейчас, отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется”){52}. Поразительно, что первый медосмотр удалось осуществить лишь через несколько часов после полета – в самолете Энгельс – Куйбышев.
Давление было “словно и в космос не летал” (“– А может, и правда не летал?”{52}, зловеще пошутил Гагарин, словно предчувствуя купание в океане не только человеческого обожания, но и недоверия) – но по дороге пульс космонавта несколько раз учащался. К самолету в Энгельсе им пришлось прорываться чуть ли не с боем; чтобы просто разглядеть Гагарина в “человеческом море”{16}, фотограф вынужден был забираться на столб; потом это море опрокинуло заграждения аэродрома и хлынуло на пассажирскую стоянку{42}.
В Куйбышеве космонавта встретили Каманин и Титов, а затем прилетел и Королев. Когда, после трогательных объятий, речь зашла о намерении Гагарина отразить в отчете о 108 минутах наличие чрезвычайной ситуации, Королев якобы дал понять, что не советует ему предавать это гласности – потому как “это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами – в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества”. Получив твердое обещание “любой ценой докопаться до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложить лично”, Гагарин успокоился – и остановился на формулировке: “Полет прошел нормально, техника работала отлично”{11}.
“Карантин” продолжался всего пару суток. За это время Гагарина вдоль и поперек исследовали медики, он много играл в бильярд[32], раз-другой примерял сшитый на заказ за несколько часов парадный мундир пошива местного военного ателье, прокатился на катере по Волге с заездом на остров, где – опровергнув мнения об утрате после полета физической формы – продемонстрировал на турнике исполнение “солнышка”{61} и поучаствовал в пикнике, который сложно назвать импровизированным (отдыхающие привезли с собой “…пакет с бутербродами, ящик с минералкой и две-три бутылки водки”{60}). “На обратном пути Гагарину предложили управлять катером, смеялись, что катер – не ракета, а Волга – не космос”{60}.
Проветрив голову, Гагарин принялся репетировать: Каманин изображал Хрущева, Гагарин тараторил рапорт – сначала излишне поспешно, но затем ему удалось найти баланс ритма, громкости и тембра. Возможно, успеху поспособствовали не только природный талант и режиссер, но и реквизит – потому что в числе прочих бонусов Гагарину удалось обзавестись новой майорской шинелью – некоего Анатолия Васильевича Кириллова{63}, который заказал ее индпошив еще в марте, но при попытке получить готовую продукцию в ателье выяснил, что оплаченное им обмундирование реквизировано в пользу первого космонавта СССР – уже отбывшего в Москву, на торжественную встречу.
Глава 10
Приданое
Евангелие часто используют в качестве подкидной доски, на которую ложатся карты гагаринской биографии; палехские искусники, намалевавшие в 1980-е годы серию в высшей степени китчевых лаковых икон с Гагариным, очень точно, повторимся, выразили “народные” представления о подлинном статусе Гагарина, смысле его жизненного пути и важности “двенадцатого апреля” для формирования новой коллективной идентичности.
Въезд Гагарина в Москву 14 апреля 1961 года – не менее важный эпизод для этого нарратива, чем известный сюжет “Вход Господень в Иерусалим” для Евангелия. Как и в мифе-первоисточнике, то был миг наивысшего триумфа – официальное признание миссии; волна обрушившегося на Гагарина социального успеха в этот день стала для него самой высокой в его жизни.
[32] “Космонавт № 1 легко и крепко держал кий, обладал правильным кистевым упором, основным техническим элементом бильярдной игры. Хорошо знал, когда применить тот или иной упор: открытый, закрытый, V-образный, для наката или оттяжки, на поручне, при ударе по битку, стоящему вплотную к борту, для удара через шар и два шара. Умел наносить удар левой рукой, а при необходимости и правой из-за спины. Одним словом, лобовой удар, бортовой контртуш, накат, остановку, плоский удар, прокатку вместо резки – все эти и многие другие премудрости игры Юрий Алексеевич познал еще курсантом авиационного училища в Оренбурге. И как каждый офицер, при удобном случае любил погонять шары”.