На что Гагарин философски заметил:
– Наверно, мы оба подбадриваем друг друга”{13}.
Перед полетом Гагарин продемонстрировал прекрасные результаты по части давления, пульса и температуры, отказался от снотворного – и заснул (Гагарин рассказывал, что ему “вспомнилась мама, как она в детстве целовала меня на сон грядущий в спину между лопаток”{28}) в “маршальском домике”, где до своей гибели останавливался на космодроме маршал Неделин. На соседней, тоже не то “полутораспальной”{9}, не то обычной армейской, с панцирной сеткой{26} кровати спал Герман Степанович Титов. Якобы под койками стояли специальные “датчики, которые регистрировали количество поворотов во сне”{27}; но что это за сюрреалистические приборы и какой принцип лежал в основе их работы, так и осталось нерассекреченным.
Гагарин осознанно старался не “расплескать” свое абсолютно здоровое состояние: подвернутая по дороге к ракете лодыжка, приступ аллергии на цветение – “достаточно было соринке попасть в глаз первому кандидату для полета в космос, или температуре у него повыситься на полградуса, или пульсу увеличиться на пять ударов – и его надо было заменить другим подготовленным человеком”, за которым далеко ходить не надо было.
Впоследствии Гагарина часто спрашивали, думал ли он перед полетом о вечности; отвечал он то так, то эдак, скорее отшучивался. Некоторые его знакомые отвечают на этот вопрос сами, основываясь на собственных наблюдениях – и, в частности, припоминают случай, когда Гагарин “засорил глаз, постоянно тер его” – однако на предложение принять медицинскую помощь отвечал: “Глаз не п… – и дальше матом – переморгает”. Простым он был парнем. Если бы думал о вечности, подобрал бы более приличное слово{30}. Эта самая “вечность”, сколько можно понять, использовалась людьми 1960-х как синоним чего-то паранормального, выходящего за пределы измеряемого научным способом физического опыта. Так, один “цюрихский профессор, представляющий некие неназванные журналы, издающиеся в Юго-Восточной Азии, спросил, испытывал ли майор Гагарин «то, что в восточных странах мы называем вечностью». Ответ <…> был уклончиво-отрицательный”{95}.
Утро 12 апреля началось с паники – по крайней мере, на верхней площадке старта, рядом с кабиной корабля: топливо испаряется, космонавты задерживаются{31}, где они могут быть, не выкрала ли их американская разведка. Выяснилось, что дело было в Титове – тот отказался надевать скафандр, не понимая, какой в этом смысл, если сам он никуда не летит{32}. Привилегия ехать на старт в автобусе без скафандра оказалась доступна “дублеру дублера” – Григорию Нелюбову.
Запуск ракеты – сложный процесс; видимо, в силу невозможности проконтролировать все, ракетчикам отчасти приходится полагаться на удачу – отсюда широко известная и несколько даже показная их суеверность. “После заправки корабля или межпланетного аппарата” нужно “плюнуть три раза под задние колеса тепловоза, увозящего специальную платформу с заправленным кораблем”. “Королев верил в «счастливое» пальто, в кармане носил две копеечные монеты тоже «на счастье»”{7}.
Гагарин не стал бриться по дороге на старт – и, если верить другим космонавтам, попросил остановить автобус за полкилометра до ракеты, чтобы “тайком от врачей” выкурить сигарету{23}, на счастье. Так или иначе, место считается историческим – и уже несколько поколений космонавтов копируют гагаринский алгоритм перед своими полетами.
День был солнечный – “миллион километров видимости”{28}. “Тюра-Там – это все-таки не пустыня, это предпустынье, северный край песков Кызылкума, сползающих в Туранскую низменность, и весной здесь хорошо: чистое, высокое небо, пряный ветер гуляет по степи и радуются жизни птицы в небе, рыбы в Сырдарье, все твари земные от верблюда до скорпиона. По обеим сторонам бетонки, бегущей из города к «площадке № 2», расстилались красным ковром дикие тюльпаны”{7}.
На старте Гагарину выдали переносной блок с аккумулятором, который позволяет вентилировать скафандр, вручили белый гермошлем и снабдили удостоверением личности – не для инопланетян, конечно: мало ли где он приземлится. Провожающим пришло в голову, что до чтения документа дело может не дойти – и поэтому нужен какой-то более простой знак, какую именно институцию представляет Гагарин. Так ему прямо там, кисточкой, написали на шлеме красные буквы – СССР. Гагарин наблюдал за росписью в зеркальце на правой руке скафандра{37} – которое ему еще пригодится.
Гагарина расцеловали на прощание – Руднев и Королев; впоследствии, из опасения передачи инфекции воздушно-капельным путем, введут запрет прикасаться к космонавту перед полетом{35}.
Наверх поднимались на лифте – очень высоко, как 17-или даже 20-этажный дом. Гагарин рассказывал о том, как его “охватил небывалый подъем душевных сил”; те, кто принимал рапорт, заметили “насильную улыбку, маску бодрости”{44}.
Когда до старта оставались “считаные минуты”{45}, Гагарин сделал “предполетное заявление” – про “могучий космический корабль”, который через несколько минут унесет его “в далекие просторы Вселенной”{45}, про посвящение полета “людям коммунизма”, про желание всех обнять, про торжественную музыку, гудящую у него в крови{16}, {45}, и про то, что вся его жизнь кажется ему “сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты”. Это патетическое признание тоже вошло в сокровищницу текстов русской культуры и является такой же неотъемлемой частью гагаринского образа, как шлем “СССР” и улыбка, хотя ни для кого не тайна, что написан текст, видимо, не самим Гагариным и что “существовали дубли этого заявления, прочитанные Германом Титовым и Григорием Нелюбовым”{7}, да и произнес его Гагарин не на фоне ракеты, на Байконуре, а в Москве, под запись.
Ракета была армейского зеленого цвета – обычной, серийной межконтинентальной баллистической ракетой Р–7 Минобороны СССР{55}, изготовленной на заводе в Куйбышеве.
На чем именно летал Гагарин – и как именно выглядело унесшее его в космос оборудование, никто долго не знал. То есть полагали, что знали, ведь бесконечно воспроизводившиеся изображения ракеты и корабля в газетах, на плакатах, на открытках – тривиализовали гагаринскую технику, делали ее простой и понятной – чего ж тут непонятного – “Летит-летит ракета, она стального цвета. А в ней сидит Гагарин…”. И цвет, и сидение в ракете – все это на самом деле не вполне соответствовало истинному положению дел.
Один из первых вопросов, которые были заданы Гагарину на послеполетной пресс-конференции, звучал проще некуда: “Каковы технические данные космического корабля «Восток» и каков стартовый вес ракеты-носителя?”
Тем более издевательским оказался ответ: “Господин корреспондент, я надеюсь, что вы достаточно образованный человек и знакомы с физикой и математикой. С помощью элементарных формул, подставив к ним суммарную мощность двигателей и скорость космического корабля «Восток», о которых уже сообщалось в печати, вы сможете решить уравнение, в котором из трех параметров два известны”{103}.
И ладно бы дело было в конкретном корреспонденте, который чем-то не понравился Гагарину.
На самом деле, серия оскорбительных ответов продолжалась в течение нескольких лет – и какие только коленца не выкидывал Гагарин, чтобы сохранить тайну.
“– Мистер Гагарин, на Западе охотно соглашаются с тем, что первые космические корабли Советского Союза системы «Восток» – отличные корабли. Вероятно, успех ваших полетов зависит и от топлива. Не можете ли вы назвать хотя бы некоторые компоненты, входящие в формулу топлива?
– Послушайте, – громко обратился он к иностранному корреспонденту. – Вот я вижу в вашем кармане яркую автоматическую ручку. Она, наверное, фирмы «Паркер»?
– О да, о да! – просиял иностранец. – Фирма «Паркер» – лучшая в мире.
– Согласен, хорошая фирма, – подтвердил Гагарин, – и авторучки выпускает хорошие. Так вот берите свою ручку фирмы «Паркер», открывайте блокнот и пишите. Я дам вам полную формулу нашего космического топлива. – И под аплодисменты всего зала Гагарин весело сказал: – Это энергия и мужество советского народа, воспитавшего меня и моих товарищей космонавтов”{50}.
Как на самом деле выглядит “Восток”, посторонним стало понятно только в 1965 году, когда корабль, давно замененный на более сложные “Восходы”, выставили сначала на ВДНХ, а затем показали на Парижском аэрокосмическом салоне в 1967-м. До того информацию о конфигурации корабля и его устройстве мало того что скрывали и ретушировали, так еще и нарочно морочили голову, демонстрируя заведомо искаженные чертежи и намеренно сфабрикованные копии – другой формы, с лишними и отсутствующими деталями: пусть ломают себе головы; сам Сергей Павлович Королев в этом участвовал – видимо, не без удовольствия.
Сейчас это кажется неправдоподобным, но даже сама сферическая форма “Востока” стала открытием – так что шведские газеты через пять лет после полета принялись острить, что Гагарин-то, оказывается, “путешествовал как барон Мюнхгаузен – на пушечном ядре”{114}.
Впрочем, даже и тогда иностранцы не знали, что корабль “Восток” был не что иное, как “копия разведывательного корабля «Зенит–2», из которого, чтобы поместить кресло космонавта, «выкинули» фото– и радиоаппаратуру и т. д.”{56}. “Сфера кабины составляла в диаметре 2,3 м, а весь объем помещения равнялся 6 куб. м”{82} (сам Гагарин эту цифру никогда не называл. “Насколько просторно было в кабине космического корабля? – Да, очень просторно, гораздо просторнее, чем в кабине самолета”).
Что было правдой, так это название – “Восток”. Корабль, объяснял Гагарин, назывался “Восток” – “потому что на востоке восходит солнце и дневной свет теснит ночную тьму, двигаясь с востока”{28}, хотя сформулировал он это позже, во всяком случае, перед полетом это не обсуждалось – “Восток” и “Восток”. Американский Голованов – Джеймс Оберг, даром что иностранец, подметил, что “восток” – это не только термин с соответствующими “политическими и географическими коннотациями”, но еще и “восход солнца”, “восход, воспарение человека в космос. Вне всякого сомнения, то была идея Королева (и наверняка он выбрал это название еще несколько десятилетий назад)”{20}. Однако, похоже, слово было выбрано случайно, “с потолка”, как камуфляжное, “никакое”, и так называли не конкретно эту модификацию космического корабля, а все космические “шарики” – как пилотируемые, так и “спутники-шпионы”. Когда надо было писать “сообщение ТАСС”, его вспомнили – и вписали{7}.
Шаром, если уж на то пошло, была только одна часть космического корабля – спускаемый аппарат; был еще и второй отсек – приборный: два соединенных основаниями усеченных конуса. Представьте себе небольшую, сплюснутую с полюсов, бетономешалку с большеразмерной сферической кабиной и без колес – вот на таком “корабле” летал Гагарин.
Старт ракеты – разного рода проверки оборудования – организован так, что космонавту приходится полтора-два часа сидеть закупоренным в капсуле и ждать собственно взлета; “только на закрытие люка и на отвод установщика и ферм требуется больше часа”{9}.
Пока его коллеги мучились с проверками, Королев по радиосвязи развлекал Гагарина – пока еще “Юру”, но очень скоро тому предстояло превратиться в “Кедра”. “Позывной выбирался из двух условий: 1) слово должно быть четкое, звучное; 2) оно не должно входить в лексикон переговоров с Землей. Поэтому не может быть позывного «Пульт» или «Горизонт»”{7} – но могут быть “Орел” (как у Титова через полгода), “Беркут”, “Сокол”, “Чайка” и т. п.; на Гагарине арборетум закончился и “пошла орнитологическая серия”{7}.