Большинство поддержало Сергея Павловича. Было решено поручить отбор кандидатов в космонавты авиационным врачам и врачебно-летным комиссиям, которые контролируют здоровье летчиков в частях ВВС”{3}.
И вот осенью 1959-го – “летчики были уже тепло одеты, в теплых куртках, шлемофонах” – в Луостари приехала группа врачей; молодых летчиков стали дергать на собеседования. Учитывалось не только состояние здоровья и росто-весовые показатели (у чересчур крупных особей шансов не было), но и уровень профподготовки, морально-политические качества и психологические особенности – коммуникабельность, вредные привычки и т. п.{5} “В конце беседы задавали в основном три вопроса. Первый – «Желаете ли Вы летать на более современных типах самолетов, на новой технике?» Как правило, на этот вопрос все летчики давали положительный ответ. Второй – «Хотели бы Вы летать на новых типах самолетов и работать летчиком-испытателем?» Большинство летчиков давали свое согласие и интересовались, когда это будет. А когда задавали третий вопрос – «Хотели бы Вы полететь на ракетах вокруг Земли?» – то по мимике лица, по взгляду сразу можно было определить, желает ли этот человек полететь или нет”{4}. “Примерно трое из десяти отказывались сразу. Отнюдь не от страха. Просто им нравилась их служба, коллектив, друзья, ясны были перспективы профессионального и служебного роста, налажен семейный быт и ломать все это из-за дела туманного, неизвестно что обещающего, они не хотели”{3}.
В итоге в Луостари выбрали троих, в том числе Гагарина и Георгия Шонина, которому тоже впоследствии удастся стать космонавтом.
Куда именно их планировали направить селекционеры, никто так и не понял; но когда они вернулись в полк из Москвы – в ожидании дальнейших распоряжений, то пришла бумага “с приказом дать им максимальный налет”{20}.
Глава 7
Мавритания
О серьезности намерений командования отобранные в первый отряд летчики могли судить по двум признакам: во-первых, их начальником стал генерал Каманин, живое божество из советского героического пантеона; во-вторых, в начале марта 1960 года их, простых лейтенантов, повели знакомиться к маршалу ВВС Вершинину. Затевалось что-то ОЧЕНЬ КРУПНОЕ – и настолько секретное, что лучше всего было просто прикусить язык и не задавать лишних вопросов: в космос так в космос, по ходу тренировок всё объяснят.
В массовом сознании предполетная подготовка космонавтов обычно ассоциируется с вращением на центрифуге; недаром даже Джеймс Бонд в одной из серий едва не гибнет внутри этого аппарата – умение справляться с космическими перегрузками считалось sine qua non[22] для джентльмена 1960-х годов. Гагарина, естественно, тоже крутили; однако по яркости негативных впечатлений моделирование перегрузок далеко уступало другим испытаниям. Два, судя по величинам информационных всплесков, главных и наиболее длительных стресса – это месячная парашютная подготовка и десятидневное пребывание в сурдокамере. Это только кажется, что раз Гагарин и так был летчиком, то несколько лишних прыжков с парашютом стали для него лишь дополнительным удовольствием.
На самом деле общеизвестно, что летчики – которым иногда приходится катапультироваться и, чтобы не терять форму, совершать раз в год тренировочные прыжки – покидают свою кабину в воздухе крайне неохотно (если вы когда-нибудь шагали из летящего самолета в дыру-колодец, наполненный звенящей пустотой, то знаете, что это обходится психике не так уж дешево). И уж конечно в тот момент, когда они соглашались стать потенциальными космонавтами, их никто не предупреждал, что придется совершить 40 сложных прыжков – в том числе затяжных, ночных и с приводнением; что будут и нераскрывшиеся основные парашюты, и чудом не совершившиеся приземления на ЛЭП, и сломанные ноги, и затенения куполов… Разумеется, однажды подписавшись на участие в парашютной программе, дальше соскочить было невозможно – не струсишь же перед товарищами. Приходилось стискивать зубы и выпрыгивать – сколько потребуется.
Крайне изматывающей, и психологически, и физиологически, – несмотря на бодрые доклады в автобиографии – была отсидка в сурдокамере. Зачем их туда законопачивали? Затем, что, если корабль выйдет на нерасчетную траекторию и не удастся затормозить его, пилоту придется летать 10–15 суток внутри, по сути, консервной банки – и надо было хоть как-то подготовить его к этой, далеко не чисто гипотетической, проблеме. Сурдокамера была не только трудным аттракционом; отделенная от внешнего мира посредством сложных механизмов и, в случае экстремальных ситуаций, трудноразблокируемая, она представляла собой еще и опасное предприятие – хотя бы потому, что вероятность погибнуть в ней, как оказалось, составляла 1 к 20.
По существу, сурдокамера была не чем иным, как психологической пыткой.
Непонятно, невероятно, с какой стати взрослый, 26-летний, уже сформировавшийся, семейный человек без принуждения позволяет истязать себя на протяжении многих месяцев, больше года. Есть простое объяснение: во-первых, Гагарин был мужчиной, и ему предлагали пройти интересный обряд инициации; во-вторых, его брали “на слабо”. Это достойное объяснение – однако, каким бы маскулинным вы ни были, если вам предложат просто “на слабо” выдержать перегрузку 12 g, совершить ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров и просидеть пару недель в помещении размером с ящик из-под холодильника, вы, скорее всего, предпочтете провести время как-нибудь еще.
Почему же он – согласился? Чтобы понять, что происходило в голове у Гагарина после того, как его выдернули из Луостари, попытаемся очертить горизонт ожиданий его и других молодых людей, которых отобрали “на опыты”. Сейчас, когда границы космоса давно пройдены человеком, можно прибегнуть к такому аналогу. Представьте, что вас отобрали в группу людей, которым предстоит осуществить первое в истории человечества путешествие во времени. Перспектива очень странная; ясно, что никакой гарантии – ни успешного протекания эксперимента, ни возвращения – никто вам дать не может. Тем не менее вы, скорее всего, во-первых, представляете, что вас ждет в случае успеха (и обложка журнала “Time” – это самое скромное предположение); во-вторых, вам чертовски интересно – вы читали про это множество книг, видели кучу фильмов, вы смотрели в детстве “Гостью из будущего” – так неужели вы откажетесь залезть в машину времени? Да нет, конечно. Как бы счастливо ни складывалась ваша жизнь, какими бы мизерными ни были шансы на успех, каким бы благоразумным, рассудительным и даже трусливым вы ни были, есть такие вещи, от которых глупо отказываться – даже если они смертельно опасны.
Так что Гагарин, несомненно, осознавал, что он выиграл в лотерее – и несмотря на то, что у него была семья, которую он подвергал риску остаться без кормильца; что, простаивая без полетов, он терял с таким трудом добытую летчицкую квалификацию; что очень велика была вероятность отчисления из отряда за малейшую провинность или “отсева” из-за внезапно проявившегося несоответствия по медицинским параметрам; несмотря на крайне непрочный социальный статус (никакой страховки, ни психологической, ни финансовой, не предусматривалось – в случае чего ему просто пришлось бы отправиться восвояси за полярный круг дослуживать в полк, где за время его отсутствия коллеги продолжали делать карьеру, а он потратил время зря); несмотря на новую беременность жены; несмотря на чередование воодушевляющих и нервирующих известий о запусках ракет, которые то летят хорошо и куда надо, то летят плохо и взрываются; несмотря на все это – игра стоила свеч.
Это была скорее беготня вокруг стульев под музыку, длившаяся целый год; и то, что стулья иногда убирали, а иногда нет, без поддающейся прогнозированию закономерности, вряд ли могло служить утешением. Сами будущие космонавты потеряли за этот год много сил и нервов[23], но зато и приобрели достаточно привилегий. Их осознанно, намеренно не только тестировали и “объезжали”, но еще и “гуртовали” – и, скрепив их совместно пройденными испытаниями, сколотили из них уникальную социальную ячейку – первый отряд, который, как ни крути, был аналогом самых славных институций.
По сути они были советские рыцари Круглого стола – ну или королевские мушкетеры – или джедаи из “Звездных войн”; суть аналогии ясна. Соответственно, они имели право пользоваться, абсолютно заслуженно, преимуществами и благами этого статуса. Если СССР был хоть сколько-нибудь патерналистским государством – то окончательно отобранным членам первого отряда удалось ощутить на себе эту отеческую заботу на 200 процентов. Они испытывали много приятных чувств: социальной защищенности, причастности к элитному братству, причастности к кругу посвященных в государственную военную тайну. Уже в 1960-м, до полета, их позвали на трибуну мавзолея в праздник 7 Ноября: выше некуда. После того как инициация была пройдена, можно было не сомневаться, что если они будут соблюдать условия контракта, то и государство обойдется с ними по-честному.
События неполных двух лет – начиная с осени 1959 года и до весны 1961-го – описаны полнее, чем какие-либо другие в жизни Гагарина (разумеется, тоже с гигантскими лакунами). Ничего удивительного: хотя Гагарин еще не был тогда поп-идолом, он все время находился не просто на виду, но под контролем – обвешанный датчиками. По существу, это была жизнь-за-стеклом; за ним наблюдают: начальство отряда космонавтов, врачи, лаборанты, жена, инженеры – коллеги Королева, ракетчики, конкуренты/товарищи по отряду – уцелевшие и сошедшие с дистанции, отдельные инструкторы, журналисты (в этом смысле очень ценен опубликованный недавно дневник журналистки Т. Апенченко, которой позволено было присутствовать во время испытаний первого отряда – чтобы потом написать “повесть”; повесть вышла, однако шанс свой она не использовала и советским Томом Вулфом не стала, хотя некоторые нюансы происходящего ухватила очень живо), инструкторы по специальным дисциплинам, обслуживающий персонал, случайные знакомые.
Вся эта информация до поры до времени была доступна лишь для внутреннего использования. Задним числом американские источники подтрунивают над завесой секретности, которая якобы очевидным образом свидетельствует о низменном, неспортивном характере советской программы и открыто-соревновательном, высоко-романтическом – американской. Да, NASA еще в 1959 году, осознав, что космонавтика – это запасной театр военных действий, а астронавты – группа воинов-поединщиков эпохи холодной войны{40}, показало “международной общественности группу из семи отобранных опытных летчиков-испытателей”{11} и развернуло широкую информационную кампанию, представляя “«великолепную семерку» как «right stuff» – лучшее американской нации, сияющих знаменосцев американской цивилизации. На устремленных к победе космических парней (Space-Boys) был возложен нимб прототипов нового человеческого вида и создателей будущего”{11}.
У СССР тоже были парни, которые собирались “искать путь во Вселенную”, – но ни в какой “Огонек”, “Лайф” или “Пари матч” их не сдавали. СССР приходилось отказываться от свободного рынка информации и принимать протекционистские меры – но не потому, что это был Мордор, населенный подлыми орками, а потому, что денег было намного меньше, а задачу требовалось выполнить ту же самую – и шанса, если что, еще раз все начать заново не было. И если бы имена будущих космонавтов и тех, кто готовил их полеты – Королева, Келдыша, Глушко, Тихонравова, Чертока, Пилюгина, Феоктистова и т. д., – широко рекламировались в печати – то где гарантия, что ЦРУ, чьи финансовые возможности были практически безграничны, не пошло бы по кратчайшему пути достижения цели?
Осознавая, что обладают колоссальным потенциалом популярности – они ведь знали о том, что творится в Америке с их коллегами из конкурирующей фирмы, участниками проекта “Меркурий”, – члены первого отряда испытывали странное, труднопередаваемое ощущение: их распирало от внутреннего превосходства. Они (и особенно Гагарин, выигравший поул-позишн) понимали, что они не такие, как все, что еще чуть-чуть – и плотина прорвется; по-видимому, это наполняло их жизнь особенной силой. Гагарин в конце 1960-го сам был как ракета, заправленная топливом и готовая лететь: и даже не важно, как там она полетит, – уже сам вид ее был невероятно величественным. Оставалось только показать ее по телевизору.
Или не по телевизору. На ютьюбе есть запись – трехминутный документальный фильм под названием “Аварийная работа с изделием 8 К 64. 24 октября 1960 г.”. Там показан взрыв этого самого изделия – ракеты – на старте, взрыв, случившийся меньше чем за полгода до 12 апреля, взрыв, при котором погибли 74 человека, в том числе один маршал, Неделин. Гагарин этот фильм видел и прекрасно понимал: где 74, там и еще один – никто и не заметит; информация о неудаче будет скрыта – и никто даже не узнает о подвиге, разве что через полвека в Сети вывесят еще один ролик. Далеко не у любого хватит куража дать согласие оказаться даже не рядом с точно такой же ракетой – а, по существу, внутри ее.
Можно сколько угодно сегодня скептически пожимать плечами – а, “космонавты”, подумаешь, но надо понимать, что члены первого отряда космонавтов, даже неслетавшие, – как пилоты, выступающие в “Формуле–1”: среди них есть такие, которые годами не поднимаются на подиум, которых вечно все обгоняют на круг, однако, даже и так, эти “плохие” гонщики – все равно самые быстрые люди на планете, выигрывавшие, чтобы попасть в эту элиту, десятки и сотни соревнований.
Гагарин прошел – добровольно – в 1960 году такие испытания, что говорить, будто он всего лишь более сложный по сравнению с собакой или крысой организм, который, ну да, слетал, запихнули в капсулу, куда ж деваться, – нечестно. Каким бы деревенским простаком он кому-то ни казался, он был сообразительнее, выносливее, храбрее многих, многих и многих. И именно поэтому он оказался внутри “Востока” – а не “случайно”.
Что до официального назначения его “номером один”, то многие полагают, будто Гагарин получил этот статус уже в момент, когда снял ботинки перед входом в макет корабля – после чего его и “заметил” Королев. Это не так.
Момент принять решение, кто первый, а кто запасной – Гагарин или Титов? – наступил лишь дня за три дня до полета, и сделать это должен был Каманин, чтобы затем формально предложить кандидата Госкомиссии.
Он его и принял – несмотря на то, что Титов даже по весу подходил для полета лучше: “корабль Гагарина вместе с командиром весил 4725 килограммов”, тогда как верхняя норма была 4700, и поэтому легкий Титов был уместнее. Но вот тут уже, действительно, включился Королев и приказал оставить Гагарина: в случае чего, сказал он, “можно снять некоторую контролирующую аппаратуру, которая в самом полете никакого участия не принимает”{10}. Вряд ли это было так уж просто – потому что вес корабля и так снижали всеми правдами и неправдами: ровно поэтому “Восток”, на самом деле, даже не был шаром – с его “лба” срезали 100 мм теплозащиты{86}.
Сам Гагарин, чьи отношения с Титовым не всегда были безоблачными, впоследствии на каверзные вопросы – а как вышло, что ты первый, а не Титов? – отвечал, что подготовлены они были одинаково, да только вот – “нервы подвели товарища!”{6}.
Ярослав Голованов обнаруживает в логике “окончательного выбора” целый букет этнополитических нюансов: “Оба космонавта были русскими. Но Гагарин из Гжатска, со Смоленщины – исконной российской земли, а Титов – с Алтая. Алтай тоже, конечно, не Никарагуа, но все же нет в нем тех исторических корней, которые есть в Смоленщине. И почему у первого космонавта, русского человека, нерусское имя: Герман? Отец любил Пушкина и назвал сына в честь героя «Пиковой дамы»? То, что любил Пушкина, это хорошо, но ведь не станешь всем объяснять, кто такой был Герман, а если человек вообще не читал «Пиковую даму»? Юрий – лучше. Понятнее. Оба паренька деревенские. Но то, что Гагарин учился в ремесленном училище на формовщика-литейщика и закончил школу рабочей молодежи, как бы приобщало его к рабочему классу. Гагарин олицетворял союз серпа и молота. Даже то обстоятельство, что у Юры были две дочки, а маленький сынок Германа умер вскоре после рождения и детей тогда у него не было, тоже было отмечено мандатной комиссией”{10}.
По-майклгладуэлловски реконструируя ход мыслей Каманина и Королева, Голованов приходит к неожиданному озарению: “Гагарин не являлся ярко выраженным лидером” – и выиграл чемпионат не по победам на отдельных гонках, а по сумме очков, за счет не лучших, но стабильно хороших результатов. “Волынов был ведущим парашютистом, Быковский лучше других перенес испытания в сурдобарокамере, Николаев – на центрифуге, Шонин – в термокамере. Отмечались успехи Комарова в изучении техники, Варламова в точных науках. Беляев являл собой пример опытного и справедливого командира. Карташов был отличным охотником, Леонов лучше всех рисовал, Попович – пел, Варламов – играл на гитаре, Рафиков – жарил шашлыки. Что делал лучше всех Гагарин? Этот вопрос заставлял моих собеседников задуматься. Хорошо играл в баскетбол. Но и Филатьев хорошо играл в баскетбол. Отсутствие некоего главенствующего преимущества может показаться недостатком, но оно было как раз огромным достоинством Гагарина. Очень точно об этом сказал Алексей Леонов: «Он никогда и никому не бросался в глаза, но не заметить его было нельзя». Дело не в том, что он не был первым, а в том, что он никогда не был последним, а чаще всего – второй”{10}.
Однако если К. Феоктистов называет Гагарина “сереньким”: “провинциальный мальчишка, в общем”, “особого интеллекта-то у него не было на тот момент”{75}, то проницательный Ярослав Голованов, наблюдавший за Гагариным много лет, настаивает, что о Гагарине–“середнячке” говорить не приходится – потому что тот обладал рядом качеств, которых ни у кого другого не было. “Я встречался с ним несколько лет, наблюдал его в разных ситуациях и считаю, что главным его достоинством был ум. Именно ум, а не образованность – эти понятия часто путают. Гагарин был от природы умным человеком. Приходилось читать о нем как об этаком рубахе-парне: что в голове, то и на языке, – искренность которого почти граничит с инфантильностью. Это неправда. Если хотите, Гагарин был совсем не так прост, как кажется. Когда надо, он скажет, а когда надо – промолчит. Однако не было случая, чтобы его молчание могло принести какой-то вред другим, поставить человека не то что под удар, а просто в невыгодное положение. Быковский сказал как-то, пусть грубовато, но точно: «Юра был себе на уме, но без подлянки». Это был высокопорядочный, честный человек, обладавший особой природной интеллигентностью, которая, кстати, не столь уж редко встречается у простых и даже вовсе не образованных людей, особенно в русских деревнях”{10}.
В 1959 году наши медики отобрали в частях ВВС около двухсот кандидатов. Теперь их надо было вызывать в Москву на медицинскую комиссию. Центральный госпиталь ВВС в Сокольниках сразу обследовать, причем тщательно обследовать, такую массу народа не мог, поэтому летчиков вызывали партиями по 20 человек{10}.
[22] Необходимым условием (лат.). – Прим. ред.
[23] А. А. Леонов в личном интервью автору очень точно заметил: никто из нынешних космонавтов, скорее всего, просто не прошел бы испытания, которые выпали на долю первого отряда. Дело в том, что тогда, в 1959–1960-м, медики перестраховывались – и отбраковывали организмы даже с самыми незначительными отклонениями, которые легко корректировались, особенно по нынешним временам. Условно говоря, если у человека обнаруживался кариес – его выпроваживали. В результате космонавты второго и других наборов уходили из отряда по состоянию здоровья, тогда как из первого – только по возрасту. О чем еще, кстати, это свидетельствует? О том, что не погибни Гагарин в 1968-м, он праздновал бы шестидесятилетний юбилей своего первого полета работоспособным моторным мужчиной.