Крымский излом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внутри клокотала такая первобытная, темная энергия, что назвать её «положительной» не повернулся бы язык. Это была чистая жажда крови. Хотелось жестоко карать, ломать и уничтожать. Хотелось собственноручно рубить головы на плахе, упиваясь чужим животным страхом, или, чего доброго, откровенно пытать, с наслаждением загоняя каленые иглы под ногти крамольников в сырых застенках.

Я отнюдь не рыцарь без страха и упрека. Я боюсь смерти и боли, как и любой нормальный человек. Но сейчас мой главный, липкий страх был связан именно с тем, что я испытывал в эту самую секунду. Я до дрожи боялся превратиться в чудовище, в кровавого мясника на троне. Осознание того, что мне может начать доставлять извращенное удовольствие наблюдать за человеческими муками, что я сам могу стать их творцом и режиссером — вот что внушало мне поистине парализующий ужас.

Все еще доносились отдаленные звуки боя, сухой треск выстрелов и звон стали. Я прекрасно понимал, какая сеча там разворачивается. И это лишь подогревало острую, зудящую потребность убить кого-нибудь собственной рукой.

Но уже скрылись в лесу и за поворотом дороги роты драгун. Они довершат операцию и окончательно разгромят бандитов.

— Всё, Иван Иванович, мочи моей больше нет здесь сидеть сиднем! По коням! — рявкнул я, резко оборачиваясь.

— Ваше Величество, нельзя! Погубите себя! — взмолился верный денщик Корней, в отчаянии преграждая мне путь к массивным дверям.

Я тяжело выдохнул и всё же заставил себя остановиться. Борьба бушующих эмоций с холодным рассудком разгоралась всё сильнее, но теперь разум пошел в отчаянную контратаку, гася кровавый дурман.

— Ждем еще пять минут. И отправляемся, — сквозь зубы выдал я компромиссный вариант.

Это был компромисс в споре с самим собой. Стоило мне еще немного нажать, рявкнуть в полный голос — и даже Корней сдался бы. И это при том, что ему был дан строжайший приказ: если у государя появятся шальные идеи самолично лезть под пули, пресекать их любой ценой, вплоть до применения силы, даже под страхом смертной казни. Но против императорского гнева он бы не устоял.

Чтобы отвлечься от рвущегося наружу зверя, я решил переключить внимание на дела сыскные и затеял разговор с Иваном Ивановичем Неплюевым, который тихо стоял в стороне. И который был главным режиссером всего того, что сейчас происходило.

— Да как же так вышло, Иван Иванович? Вы ведь, почитай, еще даже не утверждены в своей новой должности, а лишь недавно направлены господином Девиером в Москву. Но уже смогли сориентироваться, пустить корни и сделать всё, что должно, а может, и куда больше, чем от вас ожидалось? — задумчиво протянул я, разглядывая его умное, цепкое лицо. — Еще и в Османской империи, так выходит, что своих людей заимели?

И как я вообще мог про него позабыть в суматохе первых дней? Да, в моей прежней современности этот человек в данный исторический отрезок еще не играл столь значимой роли. Я даже не подозревал, что он был назначен резидентом в Османскую империю и начал плести там густую агентурную сеть задолго до того, как мое сознание очутилось в этом суровом времени.

Из этого напрашивался логичный вывод: подобная блестящая инициатива исходила не от самого императора, а от кого-то из числа проницательных приближенных Петра Великого. Того самого Петра, чье могучее, но больное тело я теперь не по собственной воле занимал. Может Меншиков подсуетился?

А вот Антон Девиер о Неплюеве прекрасно знал. Именно глава Тайной канцелярии его оперативно выдернул и сразу же бросил на амбразуру, назначив руководить московским филиалом Тайной канцелярии. Хитёр, ох хитёр наш португальский еврей! Чутье его не подвело: поставил на это гиблое место исключительно правильного, нужного человека с мертвой хваткой.

Конечно, парадный Петербург, как новая столица и витрина империи, всегда представлял особый интерес для спецслужб. Но вот дремучая, старая Москва — прежняя столица, уязвленная, лишенная былого статуса и по-любому затаившая глухую обиду, — являлась настоящим рассадником крамолы. В плане зреющих боярских заговоров и тайной оппозиции она представляла угрозу куда большую, чем весь чиновный Санкт-Петербург вместе взятый.

— Ваше императорское величество, я готов служить Отечеству на том месте, куда буду поставлен, и делать это с особым тщанием, — твердо ответил он, почтительно склонив голову.

Глядя на него, в моем сознании вдруг яркой вспышкой прорезался жутковатый образ из будущего. Я словно наяву увидел, как этот благообразный человек приглашает на мирные переговоры непокорных старейшин башкиров в специально срубленную прямо посреди замерзшей реки избу. Те с достоинством заходят внутрь… и их тут же, без единого выстрела, хладнокровно топят в заранее подготовленной широкой проруби прямо под половицами. Да, именно таким безжалостным образом Иван Неплюев решал «национальный вопрос» в иной реальности, жестоко подавляя восстание башкиров где-то в начале сороковых годов. Будущий знаменитый основатель Оренбурга. Вернее, строитель нового Оренбурга, возведенного взамен того первого, что был дотла сожжен кочевниками. Он был жестким человеком.

И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.

— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.

— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?

Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.

Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.

— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.

Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.

— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.

Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.

Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.

«Ну ничего, — мстительно подумал я, разглядывая их постные лица. — Делать из них мучеников мы, возможно, и не станем. Мы сделаем так, что перед смертью они сами прилюдно отрекутся от всего, во что так слепо верили. Заодно и проверим истинную квалификацию моих палачей в застенках».

— Антихрист! — истошно выкрикнул мужик, облаченный, что весьма характерно, в выцветший зеленый кафтан преображенца.

Я прекрасно знал, что эта форма была старого, еще дореформенного образца, которая впоследствии претерпела немало изменений. Но в горниле Полтавского сражения русская гвардия воевала примерно в таких.