Крымский излом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, вскоре мое раздутое монаршее тщеславие вновь сработало как надо, услужливо подсунув спасительный и логичный вывод: раз в России есть такие умные верноподданные, значит, я несу за них всех прямую ответственность. И если у меня служат столь хорошие, талантливые люди — значит, я поистине хороший, великий Император.

— Понимаем, батюшка-государь. Ежели б мы не понимали и не услышали того, о чем уже писали в «Петербургских ведомостях», то разве же предупре…

Тут Фатьянов резко осекся, осознав, что сболтнул лишнего. Оказывается, всё дело было в банальном расчете: если бы не личная выгода этих людей, если бы они не прознали из газет, что отношение короны к старообрядцам может потеплеть, то и пальцем бы не пошевелили ради моего спасения. А то, глядишь, и сами приняли бы самое деятельное участие в подготовке покушения на русского императора.

Но я не собирался их за это винить. Во-первых, если начать рубить головы только за подобные прагматичные, хоть и крамольные мысли, то я в одночасье останусь вовсе без толковых купцов. А иностранцами эту колоссальную экономическую нишу я закрыть никак не смогу. Вот и выходило, что ради высших государственных интересов на многое мне приходилось сознательно закрывать глаза.

— Я не стану карать тебя за то, что, не прочитай ты тот листок, то сам пошел бы на меня с ножом, — тяжело уронил я, глядя ему прямо в глаза. — Но запомни: это первый и последний раз, когда я прощаю подобное. И прощение мое продиктовано не слепой милостью, а исключительно государственным пониманием того, что с вами России будет лучше и богаче, чем без вас.

Я медленно поднялся со стула и навис над столешницей, с силой впив пудовые кулаки в дубовую доску. Среди собравшихся раскольников только один отличался мало-мальски приличным ростом, остальные же были низкорослыми и в большинстве своем с изрядным лишним весом. Словно бы карикатурные, вылепленные под копирку пухляши. И вот над этими притихшими толстяками я, с моим исполинским ростом, да еще и слегка откормившийся за последнее время — по крайней мере, щеки больше не вваливались от истощения, — должен был выглядеть сущим гигантом.

— Морскую торговлю осваивайте! — властно громыхнул я. — Для вас лично внутренние таможни отменяю все подчистую! Чтобы больше никаких поборов на всем речном пути из Астрахани в Москву. Внутри державы моей более никаких застав и мытарей для вас не будет. И корабли вам помогу сладить: можете взять беспроцентную ссуду у казначейства и построить крепкие торгово-военные суда. Почему в открытое море никто из вас не пробует выходить? Почему напрямую с заморскими торговыми компаниями не торгуете⁈

— Появимся мы там, государь, так нас враз тамошние хищники исхарчат, — хмуро буркнул один из купцов, не поднимая глаз.

— А ты и не пробовал! — рявкнул я так, что купец инстинктивно вжал голову в плечи. — А начнут грызть — так я сам кому хочешь глотку перегрызу! Если надо будет — так и самому королю английскому, чтобы впредь моих людей трогать неповадно было. Потребуется — войну за вас объявлю! Разок-иной резко поведу себя, то в иной раз не станут чинить неудобств вам.

— Ежели, государь, ты так о нас и впрямь беспокоиться станешь, так мы, хошь, и в саму Америку поплывем торговлю налаживать, — вполне рассудительно и с достоинством отозвался Фатьянов. — Только ты уж не гневайся, ответь: отвечать-то чем станешь? Флота-то у нас, почитай, что и нету.

— А это уже моё государево дело. Есть одно крайне болезненное место для английского короля, которое находится здесь, рядышком, в Европе. Туда мы при нужде и посуху дойдем, без всякого моря, — хищно осклабился я.

А затем вовремя одернул себя. Понял, что нужно бы немного сбавить обороты. Показать, что я могу быть не только пугающе Грозным, но и милостивым, ценящим ум правителем.

— А ты, я смотрю, купец, в политике-то изрядно разбираешься, — хмыкнул я, прищурившись и с интересом глядя на Фатьянова. — Смотри у меня, заберу с собой в Петербург да назначу своим министром по делам иноземным!

Тот так и опешил, не понял шутки. А его рука сама собой потянулась перекреститься. Да сделал он это по привычке — истово, двумя перстами. А потом вдруг опомнился, побледнел и торопливо осенил себя уже правильным, никонианским троеперстием.

— Крестись, как хочешь, — примирительно, но веско сказал я. — Главное — страну люби, других не обижай, да и меня почитай как отца родного.

Я сделал многозначительную паузу. Удивление от таких крамольных, вольнодумных слов, прозвучавших из уст самого императора, было абсолютным. В повисшей тишине было слышно лишь, как тяжело дышат тучные купцы.

— И спасибо вам, люди торговые, что вовремя предупредили меня о готовящемся покушении, — сухо добавил я.

Собравшиеся раскольники нервно заерзали и стали коситься друг на друга, безмолвно обличая во взглядах: кто же это сделал, кто же оказался тем самым предателем? Полагаю, эти далеко не глупые, тертые жизнью люди быстро пришли к неутешительному выводу, что у каждого из них теперь рыльце в пушку. По крайней мере, если считать донос о готовящемся цареубийстве предательством веры. А вот я, разумеется, считал это прямым исполнением священного долга перед Отечеством. И передо мной лично.

— Знаю я, что вы своими немалыми деньгами общины старообрядческие втихую поддерживаете. Без вас многие бы уже и померли, — я слегка повысил голос, чеканя каждое слово. — Так вот, слушайте мой наказ: будем мы менять отношение к людям вашей веры. Но если нынче от кого-то из ваших вновь всплывет подобная угроза, если найдутся те, кто мириться с империей не собирается — всех под нож пустим, без жалости. Доведите это до умов в своих общинах. И хватит уже прятаться по подвалам! Стройте церкви — не старого обряда, а общего нашего, православного. Хотите там двоеперстием креститься — креститесь. Хотите писать имя Иисуса с одной буквой «И» — пишите. Бог один.

Я был слишком измотан, чтобы проводить еще больше времени за душеспасительными беседами с купцами. Да и предстояло еще посмотреть в глаза тем реальным заговорщикам, которые стояли за этим очередным эпизодом покушения на мою жизнь.

Интересно, последним ли? И так ведь — сплошное разочарование. Ладно бы это шведы какие-нибудь, или турки с крымскими татарами покушение подготовили. Там всё предельно понятно: с ними у нас, считай, война — если не горячая, так уж точно холодная. Но вот свои-то? Неужели люди еще не увидели, не прочитали в тех же газетах, неужели не пошли по городам и весям слухи, что я начинаю грандиозные, бурные реформы?

Что в армию теперь идти не страшно, а почетно и выгодно. Что через десять лет службы ты можешь выйти совершенно другим человеком — свободным, обеспеченным, крепким собственником. Таким вот, как в будущем сказали бы, фермером. Что уже вышел мой строгий указ, запрещающий продавать крестьянские семьи, разделяя их, отрывая детей от родителей. Теперь — только всей семьей.

И ведь это был лишь первый, осторожный пробный шаг. Я просто пощупал общественность на предмет того, как она отреагирует, если я аккуратно залезу в самую сложную, самую болезненную проблему империи — крепостное право. И что же? Проглотили. Молчали. Я не намерен считать жалкий ропот кучки закоснелых аристократов или того архиерея, который метил в патриархи, но с треском пролетел с назначением, за глас народа. Это не системный протест помещиков. Настоящего протеста пока нет. А значит, будем уверенно идти дальше.

…Кремль, конечно, — вековой символ России. Но въезжая вечером через Спасские ворота, мне прямо-таки физически казалось, что меня обдало затхлым сквозняком того самого старого порядка, который, скорее всего, мой предшественник в этом теле просто сломал через колено.

Поздно было уже что-то кардинально менять и возвращать. Откат обратно к исконно-русской старине теперь мог быть разве что частичным, сугубо поверхностным — как элемент дворцовой моды. Вместе с тем, Россия вполне могла пойти по собственному, уникальному пути. Взять тех же поляков: у них в одежде и в собственных шляхетских традициях сохранилась масса самобытности. Нельзя сказать, что они вдруг взяли и слепо, подчистую переняли европейскую культуру. Нет, строптивый сарматский дух в них пляшет до сих пор, и они этим кичатся! Одеваются на польский манер, лишь выборочно внедряя некоторые удобные элементы из западной моды, но никак не наоборот. А вот у нас так изящно не получилось. Рубили сплеча.

— Я так за тебя беспокоилась… — тихо сказала Маша, когда я, наконец, тяжело переступил порог ее покоев в Кремлевском дворце.

— А как именно? — с легким, усталым лукавым прищуром спросил я ее.

— В тебе словно озорной мальчишка проснулся, — игриво улыбнулась Мария Дмитриевна Кантемир, несильно, но всё же отталкивая меня от себя, когда я попытался ее обнять. — Я тебе о серьезных вещах говорю!

— Если бы ты хотела жизни спокойной и размеренной, Машенька, — вздохнул я, глядя в ее темные глаза, — то ни за что не выбрала бы меня себе в попутчики. Со мной спокойно не будет никогда.

Глава 19