Он поднимает брови и смотрит на меня, как на что-то диковинное.
Ну да, понимаю его. Сама немного в шоке.
Не знаю... Проснулась и меня словно переклинило, когда я увидела рядом с собой пустое место. Холодное, смятое, но всё ещё хранящее запах его тела. И внутри сразу же что-то оборвалось. Такая знакомая, до оскомины противная пустота. Неужели опять? Он ушёл, и я осталась одна.
На какой срок?
Мысль, что он может снова исчезнуть на неделю или вовсе не появится до окончания зимних каникул, ударила под дых с такой силой, что я физически согнулась пополам.
Первое, что я сделала – снова разрыдалась в подушку.
Кошмар какой-то. Мне кажется, всего за короткое время я на десять лет вперёд исчерпала лимит своих слёз. Но я ничего не могла с собой поделать. Это было не от боли даже, а от какой-то дикой, животной и не совсем понятной тоски.
Плакала и ненавидела себя за эти слёзы.
А потом во мне словно что-то щёлкнуло – я встала, подошла к окну и, раскрыв шторы, увидела у дома его машину.
Обрадовалась.
Так сильно, что захотелось смеяться. Или плакать снова, но уже от облегчения. Какая же я дура. Надо было сразу проверить.
– Кимчик? – посмеивается он. – Меня так называют только два человека. Брат и… Ещё один брат.
– Не нравится? – тут же паникую.
– Мне всё в тебе нравится. Можешь меня хоть Лошариком называть.
Аким тянет шею, похрустывая позвонками, а потом пропускает руки у меня подмышками и притягивает к себе.
– Всё нормально?
– Да, – киваю, убегая от его цепкого взгляда. – Этой ночью… Я… – всхлип сам вырывается из груди, и я моментально поджимаю губы, запирая его внутри себя.
Он не говорит ни слова. Крепче прижимает меня, зарывается лицом в волосы и молчит. И это так непривычно, что я не знаю, куда себя деть.
– Ты должен злиться на меня, а не жалеть, – почти возмущённо бурчу в его грудь. Дура.
– А я тебя и не жалею, – отвечает тихо. – Просто жду, когда ты сама захочешь рассказать, в чём был мой косяк.
Поворачиваю голову к окну. Не шевелюсь. Только смотрю, как хлопья снега медленно падают с неба и оседают белым пушистым ковром.
Он не знает, почему я впала в истерику. И в том, что случилось, нет его вины. Виноват тот ублюдок, который до сих пор живёт у меня в голове и питается моим страхом, напряжением, липкой паникой, от которой никуда не деться.
Но я не могу о нём рассказать. И вряд ли когда-нибудь смогу.
Слишком стыдно, унизительно и грязно.
А ещё потому что знаю, что произойдёт, если я всё расскажу. Аким его убьёт. И как бы сильно ни желала ублюдку отчиму всего самого ужасного и мучительного, но я не хочу, чтобы Ким связывался с ним. Не хочу быть спусковым крючком, который превращает его в зверя. Потому что я только-только начинаю видеть в нём и другое. Не только тьму, но и проблески света. По крайней мере, по отношению ко мне.
– А если не захочу рассказывать?
– Тогда не расскажешь, – отвечает спокойно, поглаживая пальцами мой позвоночник.
Чувствую, как от этого простого движения по коже разбегаются мурашки. Он словно пытается запомнить каждую косточку, каждый миллиметр моей кожи.
– И ты не будешь спрашивать?
– Не буду, – целует меня в макушку. – Я уже понял, что с тобой нельзя так. Ты не терпишь давления. Так что если захочешь – скажешь. Если нет – рано или поздно я сам догадаюсь. Не тупой же.