Мой гость был удовлетворен, смеялся… Он чарку вымыл и еще себе налил. А на столе съестное все пришло к концу. Подносы, чарки были в беспорядке, валялись зря. И мы на лодке тоже кое-как уснули друг на друге, как на подушках… Не знали мы, что уж восток белел.
КРАСНАЯ СТЕНА
Ода вторая
Все в этом же году, к день полной десятой луны, я шел пешком из «Студии в снегах» своей к себе домой, ко Взгорью, и двое гостей провожали меня за пригорок, именуемый Желтая Грязь.
Сел иней холодной росою, и листья опали, деревья обнажив догола. Тени людей ложились на землю, над головою сияла луна. Я посмотрел вокруг — и стало так приятно! Мы шли и пели, вторили друг другу. И вот я так сказал вздохнув: «Есть гости, нет вина. Иль есть вино, но нечем закусить. Луна бела, ветер чист, в такую ночь, в глубокий час, как быть?» Гость отвечал: «Сегодня дело было так. Под вечер я свой невод вытащил и рыбу в нем нашел с большою пастью, тонкой чешуей… По виду мне она напомнила сазана, что ловится в реке *Сунцзян. Я посмотрел, сказал: «Но где же мне взять теперь вина?» Пошел домой поговорить с женой. Она ж мне вот что: «У меня есть целая мера вина. Запасла я его уж давненько, ждала все, когда ты потребуешь вдруг пить».
И вот гость притащил вина и рыбу. Мы вновь направились гулять под Красною Стеной.
Янцзыцзян, катил свои волны, шумел. Обломанный берег высился тысячей *чи. Высокие горы и маленький месяц… Спадала вода, и камни под ней выступали.
Много ли всего дней и месяцев прошло, а воды и горы стали вдруг неузнаваемы!
И вот тогда я, полы подобрав, взбираться стал наверх. Я пошел по скалистым утесам, пробираясь сквозь заросли трав и кустов. То хватался за тигра какого иль барса, то взлезал на дракона какого с рогами… Забрался на круче в гнездо, где коршун сидит, и видел внизу под собою храм тайный *Фэн И — водяного.
Сюда, конечно, оба гостя, идя за мной, взобраться не могли. Вдруг воздух полоснул далекий, долгий свист. Трава, деревья, вздрогнув, закачались. В горах завыло дико, долы отвечали. Поднялся ветер, воды всколыхнулись. Я тоже горестно, признаться, приуныл. Потом я испугался, стал дрожать. Здесь оставаться было невозможно. И я вернулся, сел в лодку и пустил ее плыть по течению реки: где остановится, и ладно — там пусть и будет мой ночлег.
А ночь была уж в половине. Куда ни глянь — везде такая тишина! И в это время вдруг какой-то одинокий, смотрю, журавль пересекает *Цзян, летя откуда-то с востока. А крылья у него изогнуты, как колесо телеги, подол весь черный, как шелк-сырец его одежда… С протяжным криком «га» пронесся он на запад, задев крылом ладью.
Еще момент — другой, и гости стали уходить, и я лег тоже спать. Вдруг вижу я во сне какого-то даосского святого в одежде из перьев. Порхая в воздухе, кружа, пронесся, сел у Взгорья моего. Он чинно так приветствовал меня и вежливо спросил: «Как вам понравилась прогулка ваша внизу, где Красная Стена?» А я спросил, как его имя, фамилия, и все. Он, опустивши вниз лицо, мне ничего не отвечал. «Ага! Ага! — сказал тут я. — Я понял, да! Скажите-ка, в ту ночь, когда я там гулял, не были ли вы тем, кто с криком пролетел мимо меня?» Даос с улыбкой отвернулся. Ну, а я все понял, все, весь встрепенулся, дверь отворил, чтоб на него взглянуть, но где он, мне уж было не видать.
В МОЕЙ БЕСЕДКЕ ЧЕЛОВЕКА, ОСЧАСТЛИВЛЕННОГО ДОЖДЕМ
Беседка носит имя по дождю, и это значит — я запечатлел здесь свою радость. Древнейшие писатели названия чему-нибудь давали по радостному случаю у них: хотели показать, что это незабвенно. *Граф чжоуский нашел особые колосья на полях и книге имя дал по ним. *Воинственный при Хань нашел треножник дин и этим именем назвал свои года. *Шусунь раз одолел врага и им назвал свое дитя. Их счастье было больше или меньше, не одинаково вполне, как у того, так и другого, но стремление показать незабываемость удач у них было одно.
Прибыв в *Фуфэн, на следующий год я начал приводить в приличный вид присутственное место, соорудил беседку к северу от зала и вырыл пруд на южной стороне, провел туда поток воды и посадил деревья, чтоб место оборудовать себе, где б мог я отдохнуть.
Весною в этот год дождь увлажнил пшеницу, что росла на юг от Циских гор, и это предвещало нам, что будет год богатый, урожай. А после этого прошел уж целый месяц, дождя ж все нет. Народ томился этим, горевал. Уж в третьем месяце, в день знаков *«и» и «мао», был дождь, в день знаков «цзя» и «цзы» — опять. Народу этого казалось очень мало, не то, что нужно бы, и вот в день знаков «дин» и «мао» полил обильный дождь, который перестал дня только через три. Чиновники всех степеней, как высших, так и низших, собрались во дворе присутственного места и стали там друг друга поздравлять. Торговцы и купцы друг перед другом распевали в своих рядах. Крестьяне же в полях похлопывали весело друг друга. Все, кто пред этим унывал, теперь, после дождя, развеселились, а те, кто болен был, с дождем вдруг стали поправляться. Беседка же моя как раз была готова. И вот тогда я поднял свой бокал вина в беседке этой, приветствуя гостей, сказал им так: «Пять дней проходит — нет дождя, возможно ль это, мне скажите?» Мне отвечали: «Нет, коль нет пять дней дождя, не будет и пшеницы». «А десять дней — все без дождя, возможно ль так?» Ответ: «Никак нельзя, ведь если десять дней проходит без дождя, то риса вообще не будет». «А коль не будет ни пшеницы, ни риса, то будет ряд голодных лет. Сутяжничество, суд, тюрьма чрезмерно процветут, а воровство и грабежи пройдут пожаром по стране. И с вами мы, друзья, тогда, коль захотели б здесь и погулять и время провести с приятностью в беседке, возможно ль было б нам все это получить?
Сегодня небо наш народ не хочет оставлять, и вслед за засухой сейчас благоволило послать нам дождь. И то, что мы, друзья, здесь вместе веселимся, гуляем, радости полны, и с восхищением сидим и пьем в беседке этой, все это только благостыня того ж дождя! А это можно ли, опять скажу, забыть?» И так я этими словами назвал беседку, а затем в такт этому сложил и песнь, которая гласит:
ГОРА С КАМЕННЫМ КОЛОКОЛОМ
В *«Книге вод» говорится следующее: «В устье *Пэнли есть гора с каменным колоколом (Шичжуншань)». *Ли Юань объясняет это название тем, что, мол, внизу, подходя к глубоким затонам, ветер, хоть слабый, волны вздымает, в камни вода тогда ударяет, звук этот — колокол словно огромный. Вот это толкование, скажу, частенько люди брали под сомненье. Вот взять сейчас нам колокол иль било и сунуть в воду их — тогда пусть даже буря здесь разведет волну, гудеть они ведь все равно не будут. Тем более какой-то камень!
Когда появился при *Тан писатель *Ли Бо, он впервые пошел исследовать гору с ее историческими следами. И вот он нашел у самой воды два камня каких-то. Ударил в один и прислушался к звуку — то южный был звук, неясный и слабый; ударил в другой — был северный звук, звук чистый, куда-то далеко идущий. Бить перестал, а звук все вздымался, гуденье остатнее медленно лишь замирало. И он считал, что все нашел. Однако ж объяснение это я все же под сомнение взял. Ведь камень звонкий сам в себе и издающий некий звук, где б ни был он, везде такой. И вдруг лишь здесь его назвать каким-то колоколом! Так ли? В чем дело тут?
В *седьмой год правленья государя под титулом Изначальное великолепие, в шестом месяце, в день знаков *«дин» и «чоу», я из *Цианя ехал в лодке до *Линьчжу, а старший сын мой Май отправлялся к месту службы — начальником уезда Дэсин в *Жаочжоу. Я провожал его до устья озера и случаем воспользовался этим, чтоб посмотреть на этот так называемый из камня колокол. Монах из монастыря дал отрока мне с топором, и среди куч камней, разбросанных повсюду, я выбирал один иль два и ударял по ним — «цян-цян»… Я все-таки смеялся и не верил.
Но с наступленьем ночи, при лунном свете, мы вместе с Маем, уселись в лодочку одни, подъехали к стене отвесной и крутой… Огромные камни то лежа, то стоя вздымались на тысячи *чи, как будто какие-то дикие звери, или странные бесы, как лес, друг за другом желают схватить человека… А там на горе усевшийся сокол — услышавши звук голосов, он тоже поднялся в испуге, «чжа-чжа» закричал среди высей и туч… Да тут еще кто-то, что старый старик, то кашляет, то захохочет, в долинах средь гор. Говорят, это горный журавль гуаньхо. Взволнованный весь, я готов уже был вернуться домой, как вдруг над водою раздался чудовищный звук: «цзэнн-ххунн» — как колокол, без перерыва гудящий. Лодочник мой был сильно напуган… Я ж смотрел внимательно все, и что ж оказалось? Внизу, под скалою в камнях — всё дыры, отверстия, горла и щели. Не знаю, насколько они глубоки, но малые волны, вливаяся в них, заполнят — и прочь… «Ппэнн-ппэнн» да «ппанн-ппанн» — вот этот-то самый звук и производят.
Я лодку свою повернул, на обратном пути мы подплыли к ущелью средь гор. И вот мы вплываем уже в устье ущелья. А там средь течения камень огромный торчит, на котором усесться возможно хоть сотне людей. Внутри он пустой и с массою дыр, отверстий, хлебающих воду под ветром иль вон изрыгающих воду. Звучит это так: «кхан-ххан-тханг-танг», и с прежним тем звуком «цззэнг-цзэнг» и «ххунг-ххунг» он перекликается, словно музыка, словно кто-то играет. И вот я, смеясь, обращаюсь к Маю: «Ты, как узнаешь эти звуки «Цзэнг-ххунг» — это колокол, помнишь, Уи, что отлит был царем *Цзин-ваном при Чжоу. «Кхан-кхан» и «тханг-тан» — это колокол тот певучий, у вэйского бывший князя Сянь-цзы. И это доказывает, что древние люди нас не обманывают, что если глазами не видишь, что делается, и ухом не слышишь того, что тут происходит, то можно ли зря, произвольно решать, бывает иль нет то иль иное? А то, что Ли Юань сам видел и слышал, — оно, в общем, то же, что видел и я, но он недостаточно ясно об этом сказал нам. Ученый сановник, конечно, не мог согласиться на то, чтобы ночью на лодочке плавать внизу, у отвесной стены. Поэтому он ничего подобного знать и не мог. Рыбаки же, гребцы, хотя это знали, но вряд ли сумели ему рассказать. Поэтому вышло, что в мире об этом и не сохранилось, что надо. А те, кто был груб и убог, с топором отправлялись туда, чтобы им колотить по камням, добиваясь того, чего надо им было, считая затем, что всей правды они этим самым добились».
И я здесь об этом пишу, желая сказать, что я чту Ли Юаня при всей лаконичности стиля его, смеюсь над Ли Бо за убожество, грубость.
Лю Цзи
ЧТО ГОВОРИЛ ПРОДАВЕЦ АПЕЛЬСИНОВ
В *Хан есть один торговец фруктами, который ловко сохранять умеет апельсины, и у него они и в холод и в жару не портятся совсем. Как вынет их — так прямо и сияют, что яшма драгоценная до виду, по цвету ж — золото. А вот разрежешь пополам, и он вдруг сух, что ношенная вата. Я подивился и спросил: «Скажи-ка то, что ты нам продаешь, должно идти куда, в корзины и тарелки для жертвы предкам иль на парадный прием в какой-нибудь гостиной? Иль это только, чтоб блеснуть снаружи поярче и обмануть слепых иль простаков? Уж слишком, знаешь ли, ты надуваешь нас!» Так я сказал, а продавец ответил, ухмыляясь: «Моя торговля здесь идет уж много лет. Я только ей, моей торговле, и обязан тем, что кормлю себя. Я продаю их, люди берут их; и я не слыхивал, чтоб были разговоры, и только вам я вдруг не угодил! На свете, знаете, обманщиков немало, и вдруг, извольте, я один! Почтеннейший, вы не изволили подумать!
А вот возьмем теперь у нас: сидит какой-нибудь в тигровой этак шкуре и с головою тигровой на бляхе! Такой он пышный, так сияет, что ты подумал бы, что в нем весь щит, вся крепость государства. А что, по-вашему, и в самом деле он сумел бы преподать нам тактику *Суня и У?.. А вот другой здесь гордо высится своей чиновной шапкой и волочит длиннейший пояс свой… Такой надменный, великолепный! Ведь так и кажется, что это тот сосуд, что нужен высшему правительству страны! А что, скажите мне, он и взаправду может вершить такие же дела, как и древний *И иль Гао? Коль мятежники восстают, он не умеет их отразить, когда народ наш в голодной страде, то он не знает, как тут помочь. Чиновник подл, а он не знает, чем обуздать, закон разрушен, в пренебреженьи, а он не знает, как поддержать. Сидит себе и жрет амбарный рис, не зная совести, стыда. А посмотрите, как он сидит в своем высоком-высоком зале иль гарцует на большом коне! Как напивается вкусной водкой и обжирается жирным, смачным! Кто не трясется тогда от страха пред столь величественной фигурой? Кто не представит себе такого светло-сиятельного вельможу? Да и куда б он ни пошел — снаружи золото или яшма, внутри ж поношенная лишь вата!..»
Сидел я молча, ничего ему не мог я возразить. Ушел к себе и стал раздумывать над тем, что он сказал мне, и мне казался он каким-то вроде *Дунфана, древнего остряка. Уже не использовал ли он свой апельсин под гневный выпад против жизни и в ненависти к подлости людской?
ПРИЛОЖЕНИЯ
В. М. Алексеев
ПРИМЕЧАНИЕ К «ЛУННОЙ ПОЭМЕ»