Что же ломает, мертвит, валит на землю, крушит? То жестокость неизбывная духа этого единого.
Да, скажу я, осень — это уголовный комиссар, а в движеньи времен года — это тень и тьма. И еще скажу: то символ войск с оружием… Стихия ж осени — металл. Она означает тот дух завершенной идеи в природе небесно-земной. Она всей душою живет в сурово-безжалостной казни.
Ведь небо для тварей природы весной все рождает в жизнь и осенью все завершает в плод. Вот почему и в музыке для осени есть нота *шан — тот тон определяет запад. И далее — ицзэ, иль нота в строе люй, что соответствует седьмой луне. Шан-нота — это «шан», что значит — повредить, убить. Когда живое существо стареет, то оно скорбит от повреждений тела, ран. В ицзэ «и» — значит убивать. Когда живое существо чересчур полно, то надлежит его убить.
Увы, что делать? Травы и деревья — существа бездушные: как подходит время им, в вихре опадают. Человек же — это тварь одушевленная, и средь тварей самый одаренный он. Сотни всяких скорбей потрясают его душу. Сотни тысяч дел мирских тело изнуряют. Если ж в недрах человека начинается движенье, то оно сейчас же двинет дух живой его природы, всколыхнет.
А тем более, когда мы знаем, как томится он мечтой о том, что его силам недоступно навсегда; как печалится о том, чего ему не одолеть… И понятно станет сразу почему — то, где сочилась киноварью кровь, вдруг стало сохлой древесиной, а где чернел черным-черневший цвет, вдруг раззвездилося звездами… Еще бы! Человек ведь не металл иль камень по природе и хочет вдруг заспорить то с травой, то с деревом в цветеньи пышном их.
Подумай же теперь, кто мой злодей с ножом в руках? И почему б я злиться стал на голос осени, скажи!»
…Но мальчик мой мне ничего не отвечал. Он свесил голову и спал. Я слышал лишь, как там, в стенах вокруг меня, трещал сверчок: «цсси-цсси»… Он словно помогал вздыхать моей тоске.
В БЕСЕДКЕ ПЬЯНОГО СТАРЦА
Кольцом вокруг *района Чу — все это будут горы. Но чащи леса и ущелья гор средь юго-западных вершин особо хороши, и ежели всмотреться в них, то там есть как букет роскошная *гора, глубокая, красивая весьма — и это будет Ланье. Горой идти верст шесть иль семь, и слышен станет постепенно шум от воды, с бульбулькающим звуком выходящей в расселине двух скал, — то будет Винный родничок. Но вот вершины повернут, дорога тоже обогнет, и там стоит одна беседка — простерлись крылья, словно птичьи, вплоть подошли и стали над водой — и это будет та беседка, где старец пьян.
Кто выстроил беседку эту? То горный был монах Чжи Сянь (С умом, ушедшим от земли). Назвавший так ее был кто? То *губернатор здешних мест имел в виду себя. Да, губернатор приходил сюда с гостями пить. Немного выпьет, а уж пьян. Летами он куда уж как высок, и потому себя титуловал «Хмельной старик». *При этом помысел хмельного старика не заключается в вине, а в здешних водах и горах. Он эту радость гор и вод всем сердцем воспринял и сопоставил образно с вином вот так…
Теперь, когда восходит солнце, когда туман в лесу раскроется совсем, иль в час, когда на небе облака уйдут к себе и меркнут в мгле утесы и пещеры, — вся эта смена света в тьму, для гор то будет утро-вечер.
Вот распустились дикие цветы и скромно пахнут; прекрасные деревья так стройны, и тень от них обильна и густа; вот ветер с инеем высоко летают в воздухе, прозрачны и чисты; спадает уровень воды, и камни выступают вверх — такими будут здесь в горах четыре времени в году. Идти туда с утра, а вечером — домой. Природа четырех времен хоть не одна и та же, но наслажденье ею без границ. А вот с поклажей на спине идут, поют среди пути; идут, под деревом стоят и отдыхают от ходьбы; те, кто из них ушел вперед, окрикнут тех, кто позади, и те в ответ им прокричат. Согнувшись, как горбун-урод, несут, несут и все идут вперед-назад, и без конца. То будет населенье Чу, что путешествует в горах.
Подходит он к ручью и удит рыбу. Ручей глубок, а рыба так жирна! Из винного источника он делает вино. Источник — прямо аромат, вино же — холод, стужа… Деликатесы гор и дикие плоды положены на стол, одно с другим и как попало — все это будет на пиру у губернатора гостям. А музыкою на пиру хмельным гостям не будут здесь ни струны и ни флейты, а вот — стрелять и в цель попасть; сыграть тур в шахматы — побить… Штрафная чарка, счетный фант везде валяются вокруг… Один встает, другой сидит, кричат, шумят — все это будет для гостей весельем на пиру.
А тот, кто с лицом посеревшим и белыми прядями длинных волос валяется здесь на пиру средь гостей, — упился это губернатор.
Пройдет момент — вечернее светило на горе; и человеческие тени пошли вразброд. К себе домой уходит губернатор, за ним и гости чередой. Лес в мрак одет теперь, и птичьи голоса то там, вверху, то здесь, внизу. Гулявшие ушли; пернатому народу теперь веселье здесь. Да, птица знает радость гор и чащ, не знает только радости людей. И люди тоже знают лишь, как с губернатором гулять и веселиться, не знают лишь они о том, как губернатор весел сам весельем их.
Теперь тот, кто, пьянея с ними, умеет слиться с радостью их, а, протрезвев, умеет на письме об этом рассказать, то губернатор сам. А губернатор кто, скажите? Лулинский Оуян Сю!
Су Сюнь
О ТОМ, КАК Я ДАЛ ИМЕНА СВОИМ *ДВУМ СЫНОВЬЯМ
И колесо, и в нем ряд спиц, и кузов с верхом, и остов меж оглоблями — все это телеге служит прямо. И только тем перилам впереди как будто делать и нечего! Однако убери перила прочь, и я не вижу уж, чтоб то была вся полностью заправская телега.
Перила — Ши! Боюсь, что ты не внешняя красивость.
Но в мире нашем все телеги, все, как есть, идут по колее. Хотя когда телегу люди хвалят, ее полезность признают, то в этой речи колее как будто места нет. Однако же когда телега рухнула и лошадь пала, то тут беда минует колею. Выходит так, что колея лежит среди и счастья и беды.
Чэ — колея! Я знаю: ты избежишь!..
Чжоу Дунь-и
О ЛЮБВИ К ЛОТОСУ
На суше, на воде, в траве, на дереве — повсюду цветов есть очень много всяких, которые достойны любованья. В эпоху Цзинь жил *Тао Юань-мин — поэт, который полюбил одну лишь хризантему. С династии же *Тан (из рода Ли) и вплоть до наших дней любовь людей сильней всего — к пиону.
А я так люблю один только лотос — за то, что из грязи выходит, но ею отнюдь не замаран, и, чистою рябью омытый, капризных причуд он не знает. Сквозной внутри, снаружи прям… Не расползается и не ветвится. И запах от него чем далее, тем чище…
Он строен и высок, он чисто так растет. Прилично издали им разве любоваться, но забавляться с ним, как с пошлою игрушкой, отнюдь нельзя.
И вот я так скажу:
Хризантема средь цветов — то отшельник, мир презревший. А пион среди цветов — то богач, вельможа знатный. Лотос — он среди цветов — рыцарь чести, благородный человек.
Да! Да! Любовью к хризантеме, с тех пор как Тао нет, прославлен редко кто. Любовью к лотосу живет со мною вместе какой поэт?