Любовь к пиону подойдет поэту из толпы.
Ван Ань-ши
СТАТЬЯ О ЛЮДЯХ, ЕДИНЫХ В НАУКЕ
На прощанье даю *Цзы-гу
В стране от *Цзяна на юг живет достойный ученый, прозванье его — Цзы-гу. Но он не из тех, кого величают достойным ученым сейчас. И я уважаю его и дружу с ним. В стране на юг от *Хуай живет достойный ученый, прозванье его — *Чжэн-чжи. Но он не из тех, кого величают достойным ученым сейчас. И я уважаю его и дружу с ним.
Эти оба достойных ученых ногами своими друг к другу не переступали, устами своими друг с другом бесед не вели. Приветов, подарков друг другу они не вручали. Наставники их и друзья были разве одни и те же?
Я изучил прилежно их слова и их деянья также: не схожего взаимно в них обоих, право, очень мало! И я сказал: они ведь изучали *сверхмудреца — и в этом все! И раз изучали сверхмудреца, то их наставники, друзья из тех, наверно, кто изучал сверхмудреца. Слова и деяния сверхмудреца как могут двоякими быть? Так и должно быть, что они друг друга мне напоминают! Когда иду в страну я к югу от Хуай, то говорю Чжэн-чжи о Цзы-гу, и Чжэн-чжи не выражает недоверья. Вернусь к себе в страну на юг от Цзяна, и говорю с Цзы-гу о Чжэн-чжи, и Цзы-гу со мной вполне согласен.
И тогда понимаю и знаю, что те, кто зовется достойным ученым, они друг другу подобны, а также, друг в друга поверив, друг в друге не усумнятся. Цзы-гу сам написал и мне вручил стихи «Я думаю о друге».
Примерно, в них он говорил, что он хотел бы помощи взаимной, чтоб нам дойти до *Точки Правды и только лишь на ней остановиться. Об этом же мне говорил Чжэн-чжи. Но, слушайте, спокойно себе ехать иль медленно идти, чтобы вступить во двор той Точки Правды и посетить ее в ее покоях, без этих двух достойнейших ученых, кто мог бы это?
В былые дни я сам сказать бы не посмел, что я могу того достичь. И я бы выразил сейчас одно желанье, чтоб их иметь иль слева или справа — вот так! Пускай помогут мне они войти — вот это так!
Да, да! Чиновник имеет свою ответственную службу. А личная наша жизнь привязанности тоже знает. Встречаться и вместе быть нельзя же постоянно нам! И вот я написал статью о людях, единых в науке, и ею прощусь я теперь с другом моим Цзы-гу. Да будет это как напоминанье, а также в утешение ему!
Су Ши
НЕЧТО О ПОСЕВАХ
Скажите, наблюдали ль вы когда-нибудь посевы у богатых? У них прекрасные поля и этих полей много. Еды у них довольно, до излишеств. И раз у них прекрасные поля и много их, то можно их чередовать, давая отдых тем, другим, и можно полностью добыть всю силу из земли. А раз еды у них хватает и даже есть большой избыток, то сеют хлеб они всегда без всяких опозданий и собирают хлеб всегда как раз, когда он полностью созрел. Поэтому хлеба богатых прекрасны: мало недозрелых и много спелых зерен. Хлеба эти хранятся долго и не гниют.
Теперь, взгляните: у меня в семье десяток едоков, а земли всего одна лишь сотня *му. Мы все используем как есть, за *цунем цунь. Мы ночь и день все караулим, смотрим, ждем. Мотыга, борона, коса и серп на наших чередуются полях, как кольца чешуи на рыбе. Между тем вся мощь земли, гляди, уже истощена. И сеем мы всегда не вовремя, до срока, и собираем, никогда не дожидаясь, пока поспеет хлеб. Ну как, скажите, при таких плохих делах мы можем вдруг иметь прекрасные хлеба?
Люди древнего мира талантами не очень-то превосходили наш мир сегодняшнего дня. Да, но в своем быту они себя воспитывать умели хорошо и не решались тратить жизнь на необдуманные цели: все ожидали созреванья своих природных сил, притом, заботливо и нежно, точь-в-точь как смотрят за ребенком, который развивается, растет. И то, что было послабее, воспитывали так, чтоб выработать крепость и силу в нем. И то, в чем пустота была, воспитывали так, чтоб довести его до полноты. Лет в тридцать шли служить. Лет в пятьдесят заслуживали чин. Так выпрямлялись после долгих лет согбенных и склоненных положений и проявляли полностью себя тогда, когда достаточность развития была вполне уж очевидна. Текли струей, когда вода (иль жизнь) хватала через край, и знать давали о себе на грани той, где ощутят переливанье полноты. Вот чем ученый человек, достойный муж, что в нашем древнем мире жил, неизмеримо выше был людской толпы, и вот чего совсем уж не достигнуть всем ученым нашим последних дней.
Я смолоду имел желание учиться. К несчастью, я всего достиг довольно рано. С тобой, мой друг, мы однокашники, и все твои успехи точно так же нельзя назвать неранними. Вот я теперь хотя б и пожелал считать себя как будто неготовым, но вся компания друзей меня все почему-то хвалит, выдвигает… Нет, нет! Мой друг, ты должен, я скажу, от этого уйти и обратиться к прилежнейшим занятиям своим. Учись как можно больше, от жизни же бери как можно поскромней. Копи в себе до толщи благородной и поскупее трать. Вот что тебе я заявляю, друг, на этом ты и стой!
Поедешь ты теперь домой. Проездом будешь и в столице. Ты там спроси, там некто есть, которого зовут *Су Чэ, Цзы-ю — так-то — мой младший брат. Ему ты также говори вот это все!
*КРАСНАЯ СТЕНА
Ода первая
Осенью *года под знаками «жэнь» и «сюй», в тот день, как полна седьмая луна, ученый Су Ши со своими гостями на лодке плыл и в этой прогулке под Красной Стеной очутился. Чистый ветер потихоньку веял, и на воде волна не поднималась. Подняв вино, я пригласил гостей продекламировать стихи о «Светлой и белой луне», пропеть главу о «Милой скромной, о ней»… Еще мгновенье — и луна восходила уж там над горами с востока, качаясь-шатаясь по небу в созвездьях Ковша и Вола.
Белые росы легли через *Цзян, водные светы с небом сплелися… Мы дали тростинке-ладье плыть всюду, куда ей идется, и выплыли вдруг на безбрежность просторов на тысячи *цин. О водные глади, о водные шири! Я словно приник к пустоте, я словно помчался на ветре, не зная, не видя, где будет стремленью, движенью конец. Порхаю, взлетаю! Словно мир весь оставив, презрев, я стою одиноко над миром. Как крылатый святой, существо свое преображаю и вздымаюсь в святую обитель бессмертных живых существ.
И вот тогда я пил вино, возвеселился чрезвычайно, бил лодку по борту и пел. И песнь моя была:
Один из гостей играл на свирели сяо. Он стал теперь мне вторить в такт.
Однако тон его вдруг как-то загудел, заныл. Там словно злоба слышалась, то словно зависть и томленье, то словно плач, то жалоба на что-то. Остатним звуком плыл другой, звеневший чем-то долгим-долгим, не прерываясь, словно шелковая нить. На пляску подымал дракона он, что лег в глуби безлюдного затона, слезы исторгал он у вдовы, скучающей на лодке одинокой.
Тогда ученый Су с обеспокоенным лицом оправил на себе одежду, сел настороженно и прямо и гостя вопросил: «Зачем, скажи, все это у тебя выходит так?» Гость, отвечал: «Луна светла, но звезды поредели. И черные грачи летят на юг…». Эти стихи разве не принадлежат (знаменитому) *Цао Мэн-дэ? Ну, а эти стихи: «На запад гляжу — там *Сякоу. Гляжу на восток — там *Учан. Гора у реки и река у горы серым-серы, грусти полны» — разве эти стихи не говорят о том, как Мэн-дэ попал в западню *Чжоу-лана? Ведь когда он разбил врага под *Цзинчжоу и поплыл по реке до *Цзянлина, он шел по теченью реки на восток.
И нос одного корабля шел за кормою другого на протяжении тысячи *ли. А бунчуки, знамена с перьями, хвостами пустоты высей закрывали. С вином в руке он подошел к самой реке, поперек лодки положил свое копье и стал на нем писать стихи.
То доподлинно был герой целой эпохи. А теперь — где он? Тем паче мы с тобой вдвоем ведем себя здесь на речных мелях, как рыбаки и дровосеки. Запанибрата здесь мы с рыбой, раком; дружим с оленем, кабаргой. Сидим на маленькой лодке, размером в лепесток, вздымаем тыквенные чаши, друг друга приглашаем пить. Мы здесь, меж небом и землей, живем какой-то миг один, поденкой, тлей. Мы — что крупиночка одна, ничтожны в океане вод, седых морей.
И плачу я, что жизнь моя есть только миг один. Завидно мне, что долгий Цзян так вечен, без конца! Вот если б ухватить летящего святого и с ним все реять, реять и блуждать! О, если бы обнять мне светлую луну и в вечность с ней кончину отдалить! Я понимаю, что нельзя всем этим сразу овладеть, и вою бури отдаю свой стон, ушедший от земли».
Ученый Су сказал: «Послушай, друг, ты понимаешь, что такое вода, луна? Уходящее от нас — вот в этом роде — да, но вода ведь не уйдет совсем. Что полно и что пусто — вот таково, а все ж в конце концов луна вполне не исчезает, как и не пухнет без конца.
И вот попробуем, посмотрим, исходя из вечного начала изменений — тогда и небо и земля не могут ни на миг один самими быть собою. А если взглянем, исходя из истины неизменяемой природы, то все на свете здесь, и ты и я не можем никогда прийти к уничтожению. И если это так, к чему ж тогда завидовать, желанием томиться?
Еще скажу: меж небом и землей на свете все, вещь каждая себе хозяина имеет. И если что-нибудь мне не принадлежит, то хоть бы был то волосок, я не возьму. Но вот над Цзяном чистый ветерок иль вот в горах лучистая луна — мое ухо уловит его, как звучное нечто, мой глаз, повстречавши ее, в красках себе закрепляет. Бери его — никто не возбранит. Ей пользуйся — ее не истощишь. Вот где сокровища земли, неисчерпаемые в век, которые создал все тот же он, творец вещей! И вот оно, чем ты и я совместно можем наслаждаться!»