Хочется сделать праздник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СИБИРСКИЙ ЦИРЮЛЬНИК

Владимир Аронин: «На «Мосфильме» знаешь всех, здороваешься в коридоре каждый день… Так и с Лебешевым — встречался, здоровался. Но поработать вместе все не случалось — до встречи на фильме «Сибирский цирюльник».

Элисбар Караваев: «Начинал снимать «Сибирский цирюльник» итальянский оператор, с которым Никита работал на фильме «Очи черные». Первый материал, просмотр в Красноярске, в большом зале кинотеатра. Посмотрели. Никита говорит: «Все вроде резко, все видно… Но чего-то не хватает!» Я возьми и скажи: «Не хватает той художественности, которая была у вас с Пашей и Адабашьяном!» Промолчал. Возвращаемся в Москву — перерыв в съемках до зимы…»

Владимир Аронин: «Михалков очень много отдавал этой картине, ему хотелось достичь в ней нового качества во всем — ив изображении в том числе. Начинал картину итальянский оператор, но что-то не сложилось. Хотя Михалков уже снял с этим оператором «Очи черные» и «Автостоп».

Никита Михалков: «Снимать «Сибирский цирюльник» я позвал Пашу потому, что… У меня был прекрасный оператор Франко ди Джакомо — замечательный, профессиональный, человек милейший, работяга… Мы с ним ходили по музеям, покупали альбомы с репродукциями, он смотрел, слушал, но я понимал, что все, что он может, — механически воспроизвести на пленке это изображение. А меня интересовала целиком цвето-световая система. Франко замечательно снял «Сибирь» — финал, с которого мы начинали картину, — получилось очень хорошее, но западное изображение. Слава богу, что «Сибирь» — эпилог картины, это немножко другая история, она отделена от всей картины».

Владимир Аронин: «Видимо, объем и задачи фильма были таковы, что просто оператора ему было мало — ему нужен был друг, товарищ, который понимает его с полуслова, профессионал, который хорошо знает и чувствует русское искусство, живет в этом мире…»

Никита Михалков: «…Я продолжаю настаивать на том, что есть специфика русского изображения, русского света. Я не знаю, что это такое, как это объяснить. Убежден, что, к примеру, Караваджо мог бы написать русский пейзаж, даже с той же точки, что писал его Шишкин или Левитан. Но это все равно была бы другая картина. И я не мог объяснить Франко…»

Владимир Аронин: «…После долгих размышлений Михалков решил сменить оператора. Называлось две кандидатуры: Георгий Иванович Рерберг и Паша Лебешев, с которым Михалков не работал 14 лет. Но обиды давно забылись — надо было просто сделать первый шаг».

Никита Михалков: «И тогда я позвонил Лебешеву, сказал: «Надо повидаться… Хочу предложить тебе работу». Он приехал через пятнадцать минут. Мне кажется, он был счастлив. Я тоже был счастлив. Лебешев на «Сибирском цирюльнике» — это был тот же Лебешев, только прошедший через «забвение», блудный сын, по сути».

Элисбар Караваев: «Михалков набирает номер Лебешева и говорит: «Паш, приезжай, когда время будет, я хочу дать тебе сценарий почитать». А тот говорит: «Есть время — я уже поужинал!» Приехал, взял сценарий и звонит мне: «Твоя работа?» — «Ну, я немножко на эту мельницу воды полил, было дело!»

Владимир Аронин: «…А на следующий день мы с ним уже отправились по Москве выбирать натуру. Утром он позвонил: «Ты не приезжай сегодня на машине, хорошо?» Весь день мы с ним ездили по городу — и к полудню у меня было ощущение, что я с Лебешевым уже десятый фильм делаю.

Потом вернулись в «ТриТэ» обсудить увиденное с режиссером…»

Элисбар Караваев: «И с порога Лебешев говорит: «Что, у вас тут и выпить нечего?» — «Как — нет? Найдем!» Тут же накрыли стол, что-то порезали, налили… Еще пошла бутылочка «Комдива» (была такая водочка после «Утомленных солнцем»). Заходит Никита: «Ну, все! Павел Тимофеевич появился!» Лебешев смотрит на него через очки: «А что? А то сидят все скучные такие».

Владимир Аронин: «…Во втором часу ночи продолжили в Доме кино, в ресторане (Лебешев заранее договорился, и нас уже ждали). Ну и кончилось все грандиозным скандалом — когда Никита расплатился (а пригласил же Паша!) — тут началось такое! Слово за слово, вспомнили былые годы, прошлые обиды… В общем, высказали друг другу все. На следующее утро Паша звонит: «Я вчера — не очень? Ну… ладно! Один день поработали, и хватит». Но — обошлось. Более того, даже не вспоминали потом об этом. Дальше была работа, съемки и все то, без чего они никогда не обходятся: и шумели друг на друга, и радовались вместе».

Эдуард Гимпель: «Как будто и не было многолетнего перерыва!.. Как видно, та любовь, которая существовала между этими людьми, все равно взяла свое. Все забылось — впереди была огромная, объемная, тяжелейшая работа над фильмом, который в результате блистал своей изобразительной пластикой!»

Олег Меньшиков: «Как он радовался, как был горд собой и тем, что Михалков позвал его на «Сибирского цирюльника»! Хотя, конечно, это были уже другие Михалков и Лебешев. Павел Тимофеевич это прекрасно понимал и на площадке, полностью признавая в Михалкове хозяина положения, называл его только по имени-отчеству: «Никита Сергеевич…»

Денис Евстигнеев: «Взявшись за «Сибирского цирюльника», он говорил мне, что ему надоели все эти лампочки и он хочет «буржуазности», «буржуазного кино». Большая камера «Панавижен», монументальный свет…»

Владимир Аронин: «Помню, шли мы с Лебешевым по Парижу, и он говорит: «Пойдем в кино, посмотрим на «Панавижен». Зашли в кинотеатр, отсидели половину сеанса, и он не выдержал: «Да ну, пойдем лучше в бистро, сядем у окна, и перед нами пойдет такой «Панавижен»!

Никита Михалков: «Ни масштаб картины, ни новая техника для него не представляли особой сложности. Он уже, к счастью, сам перестал сидеть за камерой, за фокус не отвечал, занимался светом…»

Владимир Аронин: «Хотя «Сибирский цирюльник» снимался с трех камер (соответственно тремя камераменами), но, сколько бы ни было камер, за все изображение отвечал Лебешев! В зале на просмотре материала Паша, бывало, только встанет и тихонько направится к выходу, как Никита вслед: «Стой! Куда уходишь из зала?»

Элисбар Караваев: «Лебешев был у нас шеф-оператор. И когда мы спрашивали у него: «Какая диафрагма?» — орал: «Я что, у вас вторым оператором работаю?.. Сейчас измерю!» Лез в карман, доставал мобильный телефон и им, подслеповато вглядываясь в телефонный дисплей, измерял освещенность! Этот процесс в Пашином исполнении потом замечательно показывала Джулия Ормонд».

Владимир Аронин: «Его любили все актеры, которые у нас снимались. Ричард Харрис стал его лучшим другом, Джулия Ормонд («Джулька» — как он ее звал) ходила за ним по пятам. И хотя он не знал английского языка, а они — русского, но понимали друг друга прекрасно!»

Элисбар Караваев: «…Наша профессия не дает нам дружить, разлучает — из-за съемок мы подолгу не видимся, пересекаемся только в коридорах «Мосфильма». А на «Сибирском цирюльнике» мы с Пашей работали вместе год — у нас было сто восемьдесят три съемочных дня!»

Владимир Аронин: «Помню, был случай: снимали в поезде сцену с юнкерами, и в тесном вагоне актерская сцена никак не получалась по фокусу и по трансфокатору — слишком много факторов влияло на изображение в этой сцене. Наконец Михалков говорит Паше: «Спорим, я возьму камеру и сделаю все точно!»

Никита Михалков: «…Поспорили на тысячу долларов — он утверждал, что невозможно снять в фокусе на трансфокаторе проход артиста в раскачивающемся вагоне. А я сказал: «Возможно! Мне нужно три дубля». Попросил Элика Караваева встать на фокус, и начали репетицию — сперва в стоящем вагоне, потом — в раскачивающемся».

Владимир Аронин: «И когда Паша отдал камеру Никите, то механики, ассистенты Лебешева, сделали все, чтобы дубль получился идеальным, — Лебешев пригрозил: «Убью, если не получится!» Ну и они не подвели Пашу — Никита выиграл спор! И Паша молча отсчитал ему выигрыш…»

Никита Михалков: «Первый дубль не получился, во втором — был идеальный фокус. Паша отдал мне тысячу долларов (одолженных у меня же) и перестал на время разговаривать с Караваевым, потому что он — «предатель». Эти деньги я отдал операторской группе, которая работала вместе со мной».

Владимир Аронин: «Мне как художнику не приходилось подстраиваться под операторскую манеру Лебешева — потому, что манеры как таковой не было. Были съемочные задачи, которые требовали определенного решения. Особенно удачные дни, удачную съемку отмечали в «Эльдорадо». И потом у нас даже появилось такое определение: «Ну, сегодня получилось «Эльдорадо»! Пора накрывать «полянку»!»

Никита Михалков: «Паша был жутко опасливым человеком, и во время съемок «Масленицы», стойло льду на пруду у Новодевичьего монастыря треснуть, как ой сразу ушел на берег и уже оттуда руководил панорамой…»

Элисбар Караваев: «…На съемках «Масленицы» на льду Новодевичьего пруда он вдруг стал активно помогать в организации массовки — в этот день перед камерой должны были пронести огромного осетра. Паша лично подбирал людей для проноса осетра: одному хвост кладет на плечо, другому — голову. Пошел мотор — «Начали!» Пронесли осетра раз, второй пронесли — «Снято!» И осетр мгновенно исчез в камервагене. Оказывается, Паша уже договорился с реквизиторами, что как только осетр отснимется, он тотчас отбывает в камерваген… И Пашиной солянкой из этого осетра потом несколько дней кормилась вся группа. У него не было «фирменных блюд», потому что каждое блюдо в его исполнении становилось «фирменным».