Владимир Аронин: «Когда мы снимали на пруду Новодевичьего монастыря, были все такие грязные, в соли, что не могли даже в метро войти после смены. И нас — всю съемочную группу — поселили в гостинице. Так у меня в номере в холодильнике всегда стоял огромный бак ухи из осетра и такой же чан компота из клубники — Паша прятал от Никиты заранее приготовленную для вечерних посиделок еду».
Элисбар Караваев: «На все том же «Сибирском цирюльнике» я из Праги, где мы снимали павильоны, по делам уезжаю в Москву. Паша мне: «Привези колбасы нормальной, нашей, любительской!» Я говорю: «Паша, посмотри, какая замечательная колбаса в Праге». — «Нет, я хочу нашу, килограмм привези мне любительской колбасы!» Перед отъездом из Москвы я заехал в магазин, взял большое кольцо любительской колбасы, думаю, чем бы его еще порадовать? И купил пять или шесть литровых бутылок кваса. С дороги звоню, докладываю. Он мне: «Никому не отдавай, я тебя встречу!» Из аэропорта еду в гостиницу, он меня встречает в вестибюле — чтоб, не дай бог, мимо не прошел. Идем в номер, Паша тотчас отрезает колбасы и ест, приговаривая: «Вкуснее нашей любительской ничего нет! А квас… ты молодец, что привез квас, — я завтра окрошечку такую за…чу!» И на следующий день послал кого-то на рынок, редиски, огурцов привезли, даже хрен нашли, и он приготовил такую окрошку, что никто из группы не пошел обедать полагающейся нам казенной едой…»
Владимир Аронин: «…Поехали мы с Пашей в Португалию на выбор натуры к «Цирюльнику». Сперва он сопротивлялся: «Не поеду, там жара!» Я его еле уговорил: «Зато интересно, Испания рядом!» Поехали. Нас привезли в какую-то португальскую глушь, где мы, конечно, зашли в ресторан. Паша был неравнодушен к любой еде — вкусной, разумеется. Увидел в меню морских моллюсков со свининой: «Как это может быть?» Оказалось такое потрясающее блюдо! И городишко приятный — маленький, уютный… «Все, снимаем здесь!» Еле оттащил его: «Ну давай хоть посмотрим другие места!» В результате в пятидесяти километрах от Лиссабона нашли местечко под названием Сесимбра — там был похожий ресторан с королевскими креветками, а главное, место подходило нам идеально. Я говорю Паше: «Ну вот, тут и Лиссабон рядом, а ты хотел ехать за триста километров!»
Михаил Жердин: «А когда мы приехали в Португалию на съемки, то нас поселили в гостиницу с бассейном. Утром спускаюсь завтракать и вижу замечательную картину: сидит в бассейне Тимофеич, а перед ним стоит огромный негр. И они весьма оживленно общаются — Тимофеич матом, а негр отвечает ему тихо и по-английски. Увидев меня, Лебешев обрадовался: «Ну-ка, Миш, скажи этому… чтобы он от меня отвязался!» Оказывается, в это время, которое Лебешев выбрал для купания, чистильщики бассейна обычно начинали свою работу. И один из них, увидев сидящего в воде Тимофеича, попросил его уйти. Но поскольку Тимофеич к иностранным языкам относился крайне отрицательно, то русским матом попытался объяснить этому ревностному служаке, что ему, Лебешеву, сидение в бассейне по утрам крайне необходимо — чтобы сердце больное тренировать! И это произвело на негра и его коллег такое сильное впечатление, что они стали выходить на работу после того как мы уезжали на съемку, и Тимофеича больше не трогали».
Денис Евстигнеев: «Сибирский цирюльник» — это был правильный поворот в его творчестве: не может человек всю жизнь эксплуатировать то, чему когда-то научился. Лебешев искал, и в этом его принципиальное отличие от многих других операторов, которые на протяжении всей жизни эксплуатируют однажды найденную манеру. Ему было интересно снимать по-разному.
Помню, как он с Михалковым уехал на месяц в Кострому готовиться к съемкам «Сибирского цирюльника».
Элисбар Караваев: «Наши «юнкера» — актеры молодые — были отправлены в Кострому, в военное училище, чтобы пройти там «курс молодого бойца» по уставу юнкерского училища. Мы приехали их навестить, «поработать над сценарием»… С Никитой сходили на охоту, добыли лося и отдали Лебешеву печенку лосиную. Он подхватил эту печенку, пошел на кухню гостиничного ресторана. Вернее, я нес эту печенку, а он шел впереди. Нас встретила женщина в колпаке. И Павел Тимофеевич с ходу так начал с ней разговаривать, будто он — их шеф-повар. Они все стояли перед ним в полупоклоне и ловили каждое слово — запоминали. А Паша — с обычным матюжком своим — пояснял, как нужно печенку готовить: «Тонко режешь, длинными полосками, лука не жалеть! Пережаривайте!» Нажарили под его руководством кучу печени, приготовили пельмени из лосятины — было очень вкусно. Кормили юнкеров — все остались довольны!»
Роман Балаян: «…Дней через пятнадцать звонок мне в Киев ночью, из Костромы: «Балаян, не спишь?» — «Не сплю. Как ты там? Смотри, не пей, Паша, а то выгонит!» — «Да он сам по вечерам грамм двести виски предлагает. Полчаса как расстались». Зная, что у себя в номере Паша скорее всего увеличит дозу с двухсот до четырехсот, говорю: «Ну, в общем, старайся не пить». — «Да не пью я, бля, чё ты заладил — не пей, не пей!» И вдруг тихо в трубку: «Слушай, подожди…» И минуты на три исчезает из телефонного общения. Наконец слышу его выдох в трубку: «Пронесло..:» Оказывается, ему показалось, что Никита стоит за дверью и прислушивается. Паша быстро спрятал бутылку, метнулся на цыпочках к двери: «Никит, ты?..» Никакого Никиты там, естественно, не оказалось. А я сердобольно ему говорю: «Бедный, как я тебя понимаю! Ты уж держись». А Паша еще тише: «Да я тут, блядь, все время начеку!» Мы с женой после разговора еще долго жалели непутевого в этом деле Пашу».
Элисбар Караваев: «Снимали в Праге, картина близилась к концу. Перерыв. Мы стоим кружочком, идет Никита. Остановился возле нас, прислушался. На Лебешева глаз наводит и говорит: «Паш, ты что, выпил, что ли?» — «Да ты что! Я — сумасшедший, что ли, самоубийца?!» — «Ты не выпил? Что, я тебя не знаю?» — «Да нет, я не пил! На другой картине мог бы позволить, а у тебя — никогда!» — «…Я могу даже сказать, сколько в тебе сидит — грамм триста!» — продолжает Никита. «Не-е… пятьсот!» — говорит Паша, отводя взгляд».
Владимир Аронин: «Никита очень любил Пашу (да и как Пашу можно не любить, несмотря на всю его сложность)! И я абсолютно уверен, что они и сейчас бы работали вместе, будь Паша жив».
Олег Меньшиков: «Мне он как-то сказал: «Много можно про Никиту рассуждать, но когда я вижу, как меняется артист после репетиции с Михалковым, когда у артиста появляются другие глаза, другое состояние души, он выходит на новый уровень правды актерской, — когда я это вижу, то могу простить Никите все что угодно!»
Павел Лебешев: «Никита перед началом съемок «Сибирского цирюльника» подарил мне часы — четыре года шли, теперь вот встали, батарейка кончилась. Но — как долго шли! Хотя я часы не люблю — не ношу никогда…»
ПАН ЛЕБЕШЕВ
Марина Александрова: «В 2002 году я провела полтора месяца рядом с Павлом Тимофеевичем в Польше, на съемках фильма «Древнее предание» («Когда солнце было богом»).
Познакомились мы двумя годами раньше, на картине «Азазель», где режиссером был Адабашьян, а оператором — Лебешев. Для меня фильм «Азазель» вообще стал отправной точкой — Александр Артемович Адабашьян стал моим учителем по жизни, а Лебешев тогда уже был для меня легендой, живой историей кино. На площадке к нему относились как к гуру, ловили каждое его слово. Поскольку я была совсем ребенком, мне было 19 лет тогда, меня все окружали опекой, а Павел Тимофеевич мне сказал: «Ты, Александрова, неправильно делаешь! До съемок надо дружить с режиссером, а во время съемок — с оператором. Потому что оператор делает из тебя или красавицу, или чудовище — как он сам захочет». И я поняла, что если он любит актрису, то снимает, а если не любит, то его нет на площадке. Ему было важно видеть в актрисе не сконструированный, придуманный образ, а чувствовать ее человеческую красоту, индивидуальность.
А через полтора года после «Азазеля» раздался звонок, и я услышала в трубке знакомый голос: «Марин, ты, что ли? Это Лебешев тебя спрашивает. Ты что делаешь в выходные?» — «Я? Вообще-то у меня съемки…» — «На х…й отменяй свои съемки! Надо в Польшу прилететь!» — «А в чем дело?» — «Тут Гофман кино снимает, и они актрису не могут найти! Я подумал, что им тебя надо «продать», приезжай в выходные на пробы!»
Мне за три дня делают паспорт, и я приезжаю в Польшу, к Гофману, на пробы на главную роль в картине. А Лебешев в это время в Москве, и после проб я звоню ему и слышу: «Ну, что, ты их поразила… Я Гофману сказал, что русские актрисы — самые лучшие! А то они два года… ищут героиню! Ты должна сделать все, потому что Гофман — живой классик, а классиков осталось немного». И тут я понимаю наконец, куда попала: оператор — Лебешев, режиссер — Ежи Гофман, партнеры — Богдан Ступка и Даниэль Ольбрыхский!
Гофман, посмотрев пробы, выходит, обнимает меня, целует и говорит: «Вся Польша меня съест — на прародительницу поляков я беру русскую актрису!» На что я говорю: «А у меня польские корни — прабабка полька!» — «В каждом интервью обязательно об этом говори!» — напутствует меня классик. Так Павел Тимофеевич «продал» меня Гофману. Мне казалось тогда, что я — в центре Вселенной! Люди, которые творили кино еще до моего рождения, теперь занимались моей актерской карьерой!
Лебешев с Гофманом никогда не работали вместе, но дружили всю жизнь, еще со ВГИКа. И «Старая башня» было настоящее эпическое кино. Лебешев с Гофманом сидели возле мониторов и не торопясь рассуждали. Гофман говорил: «Паша, вот здесь, кажется, света не хватает!» Лебешев отвечал: «А мне кажется, что здесь папоротника не хватает!» По площадке мгновенно проносилось: «Папоротник… папоротник-папоротник». И вокруг меня мгновенно вырастала тысяча папоротников! Бывало, что ворчали друг на друга, но вечером садились вместе, выпивали — и на этом все споры заканчивались! Павел Тимофеевич на площадке не боялся делать ошибок, у него было свое мнение, и, чтобы утвердить его, он мог пойти напролом.
Он рассказал мне все о моём лице: где — «простая» сторона, где — благородная… Научил меня чувствовать свет. Даже мог выстроить кадр так, чтобы это отразилось на моей актерской природе. У нас была сцена, где я в кадре должна была «глянуть ведьмой». Снимаем дубль за дублем, и все не так: то мне ярости не хватает, то я улыбаться начинаю… И Лебешев вдруг говорит ассистенту: «Ну-ка, ставь камеру выше!» И сразу у меня взгляд становится исподлобья, другая энергетика появляется, и мы с первого дубля снимаем сцену!
…Гофман запрещал мне смотреть отснятый материал, и Павел Тимофеевич тайком звал меня, показывал. А после просмотров случались вечера задушевных разговоров. У нас с ним была такая потрясающая дружба, когда совершенно не чувствовалось разницы в возрасте, мы с ним могли поговорить на любые темы. Он умел восхищаться! Как он рассказывал про оператора Рерберга, про то, как тот работал над каждой сценой! Елену Соловей очень любил — ее лицо, пластику — и с удовольствием рассказывал о том, как снимал ее в «Рабе любви». У него была тяга к красивому — он оживал, загорался от красоты, совершенно другие глаза становились! Павел Тимофеевич — человек, у которого нет середины: если он любит, то любит безгранично.
…У меня была сцена с польской актрисой Анной Дымной, которая играла мою маму. Перед съемкой сидим с Лебешевым, разговариваем. И он мне вдруг говорит: «Я сейчас такой выставлю план — он войдет в историю кино! А ты мне должна будешь поставить «птичку» (любимый сорт виски. — М.А.)». И начинает давать указания бригадиру осветителей: «Ну-ка, х…ни сюда «двадцаточку»! П…ни на нее еще «десяточку»… Листиком вот здесь по…чи!» Полчаса на меня выставляет свет, потом садится, смотрит в монитор: «Ящик «птички» ты мне должна — план гениальный!!!» И тут Миша Жердин, бригадир осветителей, наклоняется к нему и на ухо шепчет: «Павел Тимофеевич! А мама-то у нас — «негр»!» Лебешев увлекся и забыл, что в кадре есть еще одна актриса!
Художник-постановщик «Старой башни», поляк, говорил ему: «Вот мы выбираем натуру — вы говорите «х…во!». А потом говорите «ох…но!». Что хорошо, а что — плохо?» Миша Жердин смеялся: «Павел Тимофеевич! Я учу французский, пытаюсь знать немецкий, разговариваю на английском. Объясняю полякам на трех языках (не считая русского), куда чего поставить, — они меня не понимают! Вы говорите с ними только на чистом мате, и им сразу же все ясно!»
На съемках у Лебешева был свой, личный, вагончик. Ему готовили бульончик, пирожки, расстегаи… И он все время кричал мне: «Иди сюда, у меня такие пирожки вкусные!» И незаметно вся русская группа начала обедать у Павла Тимофеевича. Его любили все на площадке — все, без исключения. Человек, который носил ему чай, очень старался угодить. И чем больше старался, тем хуже это у него получалось. Он приносил стакан с чаем, ставил его на монитор, стакан опрокидывался и заливал весь экран! Лебешев не выдержал: «Уберите его от меня!» И хотя он мог наорать на кого-то, жестко с кем-то поговорить, все равно от него сходили с ума все, даже тот человек, который от испуга разливал его чай.
Лебешев частенько говорил мне тогда: «Вот я бы круто существовал сейчас — мне бы сил! И… пару миллионов. Я бы не работал, сидел на каком-нибудь острове, покуривал, потягивал «птичку»! Но если тебя, Александрова, позовут в Голливуд сниматься, скажи, что у тебя есть свой, личный, оператор, — мы же должны с тобой «Оскара» взять!»
Он тогда уже был болен и чувствовал себя плохо, но у него было упорное желание не сдаваться! Поэтому он жил на полную катушку, не меняя ни привычек, ни образа жизни. Если бы поберег себя, может, и пожил бы подольше…
Когда в Доме кино был вечер памяти Павла Тимофеевича, я вышла на сцену с шоколадным Оскаром. Подумала, что Павел Тимофеевич наверняка оценил бы мою шутку, поскольку больше всего в жизни он любил кино и вкусную еду.
В Польше он готовил нам солянку, жарил гениальные шашлыки… И когда у нас были выходные, мы по всей Польше искали… кинзу, потому что Лебешев решил приготовить солянку, а без кинзы этого сделать было нельзя. На польских рынках на нас смотрели недоуменно — она у них как-то иначе называется. В конце концов мы купили целый ящик кинзы и привезли на кухню. Он увидел: «Отлично!» И приготовил нам такую солянку из осетра, какой я никогда не ела! Я просила добавки, а Лебешев запрещал мне есть после шести вечера, потому что на следующий день у меня отекало лицо.
…Сейчас, когда на съемках я вижу, что камера ставится неправильно, и прошу оператора исправить, то, конечно, слышу: «Не вмешивайтесь в наши дела!» На что обычно отвечаю: «Когда я работала с Лебешевым, он говорил, что так меня снимать нельзя». Дважды повторять не приходится, это — неоспоримый аргумент, убеждает сразу! Авторитет Лебешева до сих пор помогает мне. Я его часто вспоминаю — особенно на съемках.
И так не хватило времени, чтобы наобщаться с ним!»