— Не запнусь, — весело ответил Синька и зачерпнул из кадушки.
— Ну, гляди! А то день длинный. Успеем.
За работой время бежало незаметно. Над лесом вынырнуло солнце и осветило мерзлые окна. В крольчатне стало светлее. Сквозь проталины в стеклах в комнату пробивались яркие лучики. В них танцевали веселые пылинки.
Закончив свое дело, Санька присел на пустую клетку и стал ждать, когда освободится Натолька. Но тот не торопился. Так же, как и дядька, медленно переходил от клетки к клетке, засовывал пучки прутьев и шел дальше.
Но вот, пошуровав в последней клетке, дядька вытер о штаны руки и улыбнулся:
— Ай да мы, спасибо нам! Так, что ли, робята? А теперь чего? Чайку, мобыть, попьем?
Пошарив по карманам, дядька достал спички и запалил в сложенной из кирпичей печурке подсунутую под дрова бересту. Огонек сначала затеплился на кончике берестинки, потом, осмелев, перекинулся вширь и засверкал, зашумел, облизывая смолистые полешки яркими летучими языками.
Тем временем Натолька зачерпнул грязным, закопченным чайником из бочки, сдвинул лежащий на печке кирпич и поставил на дыру чайник… У дядьки в руках появилась начатая пачка чая. Отсыпав в грязную ладонь немного заварки, дядька ссыпал ее в чайник и снова вытер руки о штаны. Санька поморщился. Нет, пить такой чай он не сможет. Лучше у бабки. А здесь даже жестяные кружки, наверное, никогда не мылись. Ишь, какие черные, будто сделаны из копоти.
— А мы не захотели, — пролепетал Санька. — Мы пойдем.
— Как не захотели? — удивился дядька и пожал плечами. — Ну, дело ваше. А я что? Я дважды не зову. Я уж так, того… — и принялся шуровать в печурке.
Натолька сверкнул глазами, шмыгнул носом и шагнул к двери.
— Спрашивали тебя! — зашипел он на улице. — У дядьки Кузи чай — во! А ты — не захотели! Молчал бы уж или катился один. А то, мы!
Санька хотел сказать про грязные руки дядьки, но побоялся. Возьмет еще Натолька да расскажет дядьке. Тогда уж тот ни за что не пустит больше в крольчатню. А кролики понравились. С ними, наверное, можно и поиграть. Надо лишь привыкнуть и не бояться, что укусят.
Дулся Натолька не долго. Вскоре он миролюбиво произнес:
— Ну ладно! В следующий раз не суйся. Идем, проверим пленки. На зайцев ставлю.
Проваливаясь в глубокий снег, побрели в глубину леса. Деревья сразу обступили их со всех сторон. Из-под снега топорщились черные голые стебли кустарников, дудки прошлогодних трав. С ветвей время от времени срывались охапки снега и шурша падали вниз, рассыпаясь в серебристую пыль.
Что такое пленки, Санька не знал, а спросить не решался, надеясь увидеть. Но сколько ни вглядывался, ничего разглядеть не мог.
Натолька шел и шел впереди, не разговаривая и не оглядываясь. И хотя леса Санька не боялся, а здесь заробел. Места незнакомые, жутковато.
— Натоль! — позвал он. — Скоро?
— Чего, скоро? — не оборачиваясь спросил Натолька.
— Ну, пленки скоро?
— Ха! — рассмеялся Натолька. — Да мы уже три миновали. Еще две осталось. Я нарочно не говорил.
Еще шагали несколько минут. Но вот Натолька остановился, подождал, пока Санька подойдет, и протянул руку, указывая на полузасыпанный заячий след.
— Вот, гляди, видишь? Возле толстого сучка.
— Ну, да! — недоверчиво протянул Санька, вглядываясь в указанном направлении. — Обманывай!
Натолька самодовольно улыбнулся.
— Во как ставить надо! Раз ты не можешь разглядеть, где уж косому увидеть. А петля вон, над самым следом висит. А чтобы заяц человечьего духа не учуял я ее пихтовой хвоей натираю. Понял?
— Ага, — согласился Санька и про себя решил, что, как приедет домой, тоже ставить будет. Вот Мишка-то подивится. А если еще попадется косой, совсем будет здорово. Но только почему обыкновенные петли называют пленками? Забавно!
— А часто попадаются? — спросил осторожно.
Натолька испуганно замахал руками, зашипел.