— Избы рубленые?
— А какие ещё? — Корч впервые глянул на меня с усмешкой. — Мы не звери, в землянках не живём. Избы рубленые, скотина имеется, кузня есть, правда, маленькая. Огороды. Бабы лён сеют, холст ткут. Живём, как люди. Только тихо, чтобы никто не прознал.
— И три поколения так.
— Три. Отец мой здесь родился, я и дети мои здесь родились. Другой жизни не знаем.
Он помолчал и добавил тише:
— И не хотим знать. Там, за Прорвой, князья друг другу глотки рвут, мытари людей обдирают, ватаги грабят. А тут тихо. Было тихо, пока вы не припёрлись.
Я не обиделся. На его месте я бы тоже злился.
— Мы не за вашим лесом пришли, — сказал я. — И не за вашей рыбой.
— А за чем?
— Нам нужно пройти Прорву и выйти на южную реку. Там бусурманские купцы ходят, богатые, и нам нужно их золото. Но это половина дела.
Корч повернулся ко мне и посмотрел внимательно.
— А вторая половина?
— Место ищем для жизни. Такое место, чтобы ни один князь не добрался. Чтобы стены не нужны были, потому что сама река за тебя стоит.
Я кивнул на туман, в котором тонула Прорва.
— Вот как у вас.
Корч долго молчал, переваривая то что я сказал. Потом невесело хмыкнул.
— Значит, вы такие же, как мы. Беглые.
— Не совсем такие, но суть та же. Ищем место, где нас не достанут. Мы с князем Изяславом в ссоре, мягко говоря. Флот ему сожгли, порт спалили. Когда он новые корабли построит, придёт нас искать на старое место, и лучше бы нам к тому времени сидеть за такой стеной, через которую он не полезет.
— Мать честная, — Корч сделал какой-то странный обережный знак. Я таких ещё не видел. — Вот это вы дали.
Он мгновение подумал, а потом кивнул.
— За Прорвой, значит, — подытожил он.
— За Прорвой. Но для этого нужно сначала через неё пройти. А чтобы пройти — убрать ваших Хозяев. Тут наши дела совпадают, старейшина. Вам Хозяева жить мешают, нам дорогу закрывают. Уберём их — и вам легче, и нам путь открыт.
Корч смотрел на меня. Я прекрасно понимал какие мыслишки у него в голове бродят. К ним пришли люди, которые сожгли княжий флот. Волки пришли, которым нужна берлога, а не чужое мясо. При этом эти волки умеют делать вещи, которые его людям не снились, — громовая смесь, самострелы, корабль о двух мачтах.
— А если останетесь? — спросил он прямо. — Если вам тут понравится и вы тут сядете? Что тогда с нами?
— Тогда соседи, — сказал я так же прямо. — У нас река, у вас лес. Вам нужна рыба и торговля, нам нужен лес и люди, которые знают эту землю. Мы не князья, старейшина. Обдирать не станем. У нас целое село за спиной. Старики, женщины, дети. Нам самим есть чем заняться, кроме как с соседями грызться.
Где-то в ельнике хрустнула ветка. Лыко на карауле вскинул самострел, но тут же опустил. Из тумана, бесшумно, как привидения, выходили лесные. Впереди шёл молодой парнишка. За ним — десяток крепких мужиков с топорами, копьями, гарпунами и мотками верёвок на плечах. Двое тащили волокуши, и от волокуш несло такой вонью, что Гнус, только продравший глаза у костра, сморщился и натянул плащ на нос.
— Макошь заступница, — простонал он. — Это что за дохлятина? Меня сейчас наизнанку вывернет.
На волокушах громоздились кабаньи кишки, позеленевшие за ночь, рыбьи потроха, вонючая бурда в деревянных бадейках и ещё какая-то дрянь, от которой мухи, невесть откуда взявшиеся ранним утром, уже вились столбом.
— Приманка, — коротко сказал Корч, поднимаясь с камня. — Хватит или ещё тащить?
Я посмотрел на волокуши. Требухи было много, вонь стояла такая, что глаза слезились, и кровь в бадейках уже загустела до бурого киселя.