— Мирона жена до сих пор воет по ночам!!! — не унимался второй. — А ты нам тут про репу плетёшь, пришлый⁈
Связанные, сидящие на земле, побитые и пойманные Лесные зашумели все разом. Вот теперь они были по-настоящему злые, потому что мы ткнули в рану, которая болела у них давно и которую они прятали от самих себя, считая божьей карой то, что на самом деле было бессилием.
Вот теперь можно говорить.
Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял, глядя на орущих лесных. Затем он взглянул на меня, кивнул, достал нож и шагнул к главарю. Лесные дёрнулись, но Атаман спокойно завёл руку за спину старшего и одним движением рассёк верёвку.
Тот замер. Вытянул руки вперёд, посмотрел на багровые полосы от пеньки и поднял глаза на Бурилома.
— Вражда кончилась, — сказал Атаман. — Садись к огню. Поговорим как мужики.
Старший стоял, растирая затёкшие кисти. Только что его давили, тыкали носом в голодную правду, а теперь режут путы и зовут к огню. Он посмотрел на свою связанную ватагу, потом на Бурилома, потом на самострелы, которые по-прежнему смотрели на его людей из темноты.
— Мужиков развяжите, — сказал он хрипло. — Корчем меня кличут.
— Развяжем. Когда сядешь и послушаешь. Потом решишь — вместе мы или порознь. Если порознь — уйдёте живые. Моё слово.
Корч посмотрел Бурилому в глаза и через пару ударов сердца сел к огню. Посмотрел на меня и процедил:
— Ну и как ты их возьмёшь, Кормчий?
Я сел напротив Корча и заговорил по-простому без всякой мистики, потому что мужику, у которого людей жрали речные твари, красивые слова не нужны. Ему нужен план.
— В воду к ним лезть не будем. Не дурные. У нас есть громовая смесь. Закинем горшки в воду, рванёт так, что у тварей кишки лопнут. Всплывут брюхом кверху, останется копьями добить.
Корч посмотрел на меня исподлобья, растирая затёкшие запястья.
— Допустим. И куда кидать будешь? В Прорву? На течении горшок унесёт к бесам. Хозяева не дурнее тебя, разбегутся по ямам.
— Верно, — кивнул я. — На течении без толку. Нужна западня. Тихое место, без течения, с глубоким входом и узким горлом. Заманить Хозяев на приваду, перекрыть выход и тогда кидать. Деваться им будет некуда.
— На приваду, — Корч хмыкнул зло. — На что приманишь?
— На кровь. Потроха, требуха, свежая дрянь, от которой вода мутнеет. Вы же сами им с крутояра кидаете, значит, на запах идут.
— Идут, — подтвердил Корч нехотя.
— Только кидать будем не в Прорву, а туда, куда нам нужно. Заводь нужна, чтобы они вошли. И с узким горлом, чтобы перекрыть. Знаешь такое место?
Корч не ответил. Он повернулся к своим мужикам, которые сидели на земле со связанными руками. По их лицам я видел — слушали каждое слово, забыв и про верёвки, и про самострелы вокруг.
— Кряж. Кривая Губа подойдёт?
Мужик с рассеченной бровью задрал голову и задумался. Его не так давно поймали и бросили мордой в хвою, но уже сейчас он прикидывал в голове глубины и ширину горловины.
— Губа глубокая, — сказал он. — Но основная глубина в центре. У входа пройти им хватит, но не более. Горло узкое, шагов двадцать, но берег топкий, стволы не завалишь, уйдут в грязь.
— Не уйдут, если вековые ели взять, — подал голос другой лесной, постарше, с седой бородой. — Там на берегах ёлки стоят по обе стороны горла. Каждая в обхват.
— А вязать кто будет? — Клещ подал голос с нашей стороны костра, и лесные дёрнули головами в его сторону. — Повалить и канатами стянуть, чтобы лежали плотно. Щели забить лапником и камнями.
Кряж посмотрел на Клеща как на дурака.
— Ты полезешь в воду вязать, когда там Хозяева кровь жрут? Или камни на них сверху кидать станешь? Они тебя хвостом с берега смоют.
Клещ насупился, но промолчал. Крыть было нечем.
— Вязать надо до того, как рубить, — сказал Корч, перехватывая разговор. — Выбрать две ели друг напротив друга, на разных берегах горла. Привязать канаты к макушкам, а концы за пни на берегу заложить.