Чёртов Михаил.
Я киваю снова. Молча. На автомате поднимаю вилку. Еда теряет вкус. Точнее — его и не было. Всё, что попадает в рот, напоминает бумагу. Безвкусную, сухую, ненавистную.
Но я ем. Потому что надо. Потому что идеальная жена должна есть с мужем, должна улыбаться, поддерживать светскую беседу, вести себя, будто всё в порядке.
Играй, Яна. Играй.
— Кстати, — говорит он спустя пару минут, будто бы между делом. — Я продлил твой абонемент в СПА.
Он смотрит на меня, слегка наклоняя голову, с тем самым взглядом, от которого у меня стынет кровь.
— Тот, старый, закончился, верно?
Он улыбается, а я киваю как китайский болванчик.
— Мне нравится твоя расслабленность после бабских процедур. Радуй меня, мед мой.
Я сглатываю в животном ужасе.
Мне хочется вывернуть всю эту безвкусную еду обратно на стол, на скатерть, на его холодную, лощёную руку.
Он знает. Он чувствует. Он играет со мной — как кошка с мышью.
И эта улыбка… слишком теплая. Слишком гладкая, чтобы быть настоящей.
— Спасибо, — говорю. Голос звучит тихо, но уверенно. Я слышу себя — и не узнаю.
— Я обязательно схожу.
Он смеётся. Низко, с каким-то особенным оттенком, и продолжает есть.
Я снова беру вилку.
До конца ужина я не умру. Я не сломаюсь и отыграю эту роль. А потом… потом как-нибудь выживу.
Когда ужин заканчивается, я всё ещё я, и я жива и невредима, насколько это возможно. И это, наверное, самое главное.
Я встаю из-за стола на чуть подогнувшихся ногах, но не подаю виду. Улыбаюсь, благодарю за ужин.
Как будто здесь хоть что-то настоящее.
Поднимаюсь наверх, не оглядываясь. Не спрашиваю, идёт ли он следом. Не хочу знать. Лучше жить в иллюзии, хотя бы несколько минут.
Ванная, тёплая вода, звуки капель — всё это помогает. Я стираю остатки ужина с лица, остатки вечернего ужаса с глаз, и долго смотрю в зеркало.
Передо мной — я.
Целая. Без новых следов на коже.
Это уже победа.
Потом — спальня. Я ложусь в постель, укрываюсь с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить меня от всего на свете. И медленно отпускаю напряжение. Мышцы перестают дрожать, сердце бьётся чуть ровнее.
Он не заходит.
И это, как ни странно, утешает.
Я лежу, смотрю в темноту и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время засыпаю не от усталости, а потому что мне позволено. Конечно, мысль о Михаиле никуда не исчезает. Она колет изнутри, как заноза: липкая, тревожная, злая. Но, по крайней мере, некоторые время в отсутствии мужа не будет боли. Его “любовь” не будет оседать у меня на лице синяками.