— То есть по жесту? — спросил Алексей.
— По знанию. Случайный человек увидит просто аптекарские сосуды. Человек, имеющий дело с этим составом, поймёт, что нельзя касаться его так, как касаются обычной микстуры. Или что нельзя подносить его к свету. Или что при падении нельзя давать ему пролиться на серебро. Любая слишком точная реакция будет уже уликой.
Он стоял у окна, глядя на неё с тем сосредоточением, которое давно перестало быть просто вниманием к делу.
— И вы уверены, что на приёме удастся подобраться настолько близко?
— Не я. Они сами подойдут, если им покажется, что я что-то вынесла из аптеки и собираюсь передать вам или кому-то ещё.
— Вы хотите приманить убийцу видом улики.
— Именно.
Она взяла первый флакон. Пустой. Второй — с обычной успокаивающей водой на травах, безобидной даже при случайном проливе. Третий содержал не яд — она не собиралась играть вслепую в чужие игры, — а вязкий состав с горьким настоем и несколькими каплями вещества, которое при нагреве давало очень слабый, но узнаваемый сладковатый след. Не смертельный. Даже не опасный. Только похожий. Настолько, чтобы человек, знающий настоящий состав, среагировал инстинктивно.
— Этот пойдёт в мою ридикюль, — сказала она, поднимая третий. — Один такой же останется пустым. И ещё один — у вас.
— Зачем мне?
— Чтобы в нужный момент вы могли сказать, что ничего у меня не брали. И не лгать.
Он взял пустой флакон, повертел в пальцах и поставил обратно.
— Мне всё меньше нравится, что вы продумываете подобные вещи так быстро.
— А мне всё меньше нравится, что мне приходится.
Платье она выбрала долго. Не потому, что собиралась нравиться публике. Наоборот. Ей нужно было то, что не выдаст бедность, но и не спровоцирует лишних шепотов о её внезапных амбициях. Тёмное, почти чёрное, с высоким воротом и скромной отделкой у рукавов. Волосы собрала строже обычного. На шею не надела ничего. В этом доме ей не требовались украшения. Только память, наблюдательность и твёрдая рука.
Когда Алексей увидел её уже готовой к выходу, он ничего не сказал сразу. Лишь скользнул взглядом от лица к рукавам, к перчаткам, к ридикюлю, где лежал нужный флакон.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Это «ничего» слишком долго длилось.
Он чуть заметно выдохнул.
— Вы выглядите так, будто пришли не на траурный вечер, а на казнь, где собираетесь остаться единственным свидетелем.
— Примерно это и есть мой план.
На этот раз он не усмехнулся. Только подошёл ближе и поправил складку на её перчатке — машинально, почти не касаясь кожи. Елизавета почувствовала этот жест слишком остро и тут же рассердилась на себя. Сейчас было не время замечать, как легко в опасности человек начинает помнить чужие руки.
— Не отходите от меня далеко, — сказал Алексей тихо.
— Это приказ?
— Нет. Просьба, которую я не намерен повторять.
В особняке Оболенских всё уже было готово к траурной лжи.
Люстры горели не в полную силу, но достаточно, чтобы шёлк дам поблёскивал сдержанно и дорого. Стены малой залы затянули тёмной драпировкой. На рояле лежали белые цветы, которые княгиня, вероятно, сочла бы безвкусными. Мужчины говорили тише, чем на обычном вечере, но не настолько тише, чтобы скрыть интерес к тому, кто именно приехал, кто кому поклонился первым и какая вдова с каким родственником уже успела поссориться в прихожей.
Под трауром всё равно слышался бал.
Едва Елизавета вошла под руку с Алексеем, как волна взглядов прошла по зале так явно, что ей стало почти легче. Когда презрение или любопытство откровенны, с ними проще, чем с притворной слепотой.