В семь часов сорок минут утра Прибылов в своей нише в шестистах метрах от немецкой траншеи поднял к губам микрофон полевого телефона и сказал в него одно слово: «Готов.» Слово это ушло по проводу, через лес, через две перевязки и одну катушку, на батарею Кулагина, и Кулагин услышал его и кивнул дежурному телефонисту, и дежурный телефонист передал команду на остальные батареи дивизиона, и точно так же сделали в других дивизионах, и через четырнадцать минут, ровно в семь пятьдесят четыре, на ста двадцати орудиях и миномётах волховского фронта были даны первые команды наводчикам, и наводчики уточнили прицелы, и подносчики снарядов поднесли первые снаряды, и в семь пятьдесят девять с половиной над всем восьмикилометровым участком будущего прорыва наступила непреложная тишина, которая бывает только перед артподготовкой и которую опытный артиллерист отличает от всякой другой тишины так же легко, как опытный музыкант отличает паузу от молчания.
В восемь ноль-ноль она кончилась.
Кулагин стоял у крайнего орудия, у Ходорыча, и смотрел на вторую стрелку часов, и когда она прошла двенадцать, он сказал «Огонь», и Ходорыч дёрнул шнур, и сто двадцать вторая гаубица ударила в темноту жёстким металлическим звуком, не сравнимым ни с чем, и тело гаубицы откатилось на сорок сантиметров, и компрессор, шипя, вернул его обратно, и подносчик уже подавал второй снаряд. Через секунду ударила вторая гаубица, через ещё одну третья, и через четыре секунды от первого выстрела вся батарея Кулагина стреляла беглым огнём по списку целей, и одновременно с ней стреляли остальные одиннадцать батарей дивизиона, и три полка, и сорок минометов в придачу, и весь лес от высотки тридцать восемь и девять до северной опушки гудел, дрожал и обваливался; и снег с веток сыпался беспрерывно, и в воздухе стояла пороховая взвесь, тёплая и сладковатая, и над лесом, на той стороне ничейной полосы, поднимался дым и пыль, такие плотные, что в темноте они выглядели как ещё одна стена леса, только тёмная и движущаяся.
Сорок минут. Кулагин стоял у Ходорыча и смотрел не в сторону немцев, а на расчёт, на то, как Семёнов и Курков подавали снаряды, как Ходорыч наводил, как заряжающий, парень по фамилии Гросс, немец из поволжских немцев, не отосланный в Казахстан только потому, что в его документах ошибочно стояло «русский», подавал снаряды один за другим, не глядя, рукою, которая знала свою работу лучше, чем её знал хозяин. У Ходорыча через десять минут стрельбы лопнула на правой ладони перчатка, и он стрелял без перчатки, и ладонь у него была красная, с белыми полосами, и в перерыве между седьмым и восьмым выстрелами по точке семь Кулагин отдал ему свои собственные перчатки, и Ходорыч, не благодаря, надел их и продолжил, и Кулагин подумал, что давно не видел человеческих рук, работающих с такой беспощадной к самим себе спокойной точностью, и что русская пехота, и русские заводы, и русские поля, и весь этот русский снег, и всё это русское декабрьское утро держится в эту минуту на руках таких людей, как Ходорыч, и что таких людей в Советском Союзе много, и что от их количества и качества зависит исход войны больше, чем от любого штабного решения.
В восемь сорок ноль артподготовка кончилась. Кончилась она волной: сначала смолкли минометы, потом ушли последние залпы стодвадцатидвухмиллиметровых, потом, через ещё полминуты, последний раз ударила одна из дальнобойных гаубиц особой мощности из соседнего полка, и эхо последнего выстрела покатилось по лесу, и затихло, и наступила оглушительная тишина, в которой сначала ничего не слышно вообще, потому что уши заняты тем, что было раньше, а потом постепенно проступают звуки, какие были и до артподготовки: лёгкий ветер в верхушках елей, отдалённое потрескивание мёрзлого ствола, скрип сапога часового. И в эту тишину, как голос вступает в опустевший после оркестра зал, вступил рёв дизельного двигателя.
Лейтенант Чернов, командир первого экипажа второго взвода первой роты тридцатой танковой бригады, услышал команду «Гроза» в наушниках через полминуты после того, как затих последний артиллерийский залп, и в эту полминуты он ничего не слышал, кроме собственного дыхания и работы своего же двигателя, потому что в башне тридцатьчетвёрки, с задраенным люком, других звуков почти не было, и собственное дыхание казалось ему чужим, шумным и глуповатым, как казалось бы оно всякому человеку в первый день его первого боя. Внизу, в отделении управления, мехвод Саенко, сержант из-под Калинина, молчаливый, как все мехводы в этой бригаде, прогревал двигатель уже сорок минут и ждал команды, и когда она пришла, он, не сказав ни слова, отпустил сцепление, и тридцатьчетвёрка номер ноль один пять, белая по бортам, серая на башне (потому что старая краска уже стёрлась и проступала заводская грунтовка), вышла из капонира, сломала маскировочные ветки, тащившиеся за ней, как шлейф, и пошла по просеке, выезжая на гать, и Чернов, припадая к триплексу, видел впереди корму танка номер ноль один четыре, командирского, с капитаном Журавлёвым внутри, и эту корму видел в десяти метрах перед собой, и видел, как она качается на брёвнах гати, и слышал, как гусеницы стучат по дереву, и понимал, что всё, что он учил последний месяц, и всё, чему его учили шесть лет в училище, и вся его жизнь до этой минуты сошлись в эту корму перед ним, и в эти десять метров дистанции, и в эту узкую просеку, и в эту минуту времени, которая шла теперь по часам не его, а войны, и часы войны шли быстрее обычных.
Пятнадцать километров в час. Этот предел был дан Журавлёвым на инструктаже накануне, и продиктован тем, что просека была узка, и брёвна гати, хотя и держали тридцать две тонны, держали их при условии равномерного распределения веса, а быстрее пятнадцати равномерности не получалось. На втором километре был поворот, и Чернов знал о нём, и Саенко знал о нём, и за два часа учений в начале декабря Саенко прошёл этот поворот восемнадцать раз, и каждый раз Журавлёв выходил из своего танка и осматривал след, и поправлял, и говорил, что нужно ещё на полградуса левее. И теперь, в восемь сорок семь утра пятнадцатого декабря, Саенко вошёл в этот поворот, и тридцатьчетвёрка прошла его так, как прошла бы по полигонной разметке, на полградуса левее, чем сам танк бы по своей инерции пошёл; и Чернов в башне почувствовал, как корпус качнулся, и выровнялся, и пошёл дальше, и в этом коротком мгновении было что-то от слаженной работы двух людей, не видевших друг друга и даже не разговаривавших в эту минуту, которая стоит больше всех нагрудных знаков и медалей, какие получит впоследствии каждый из них за эту войну.
На третьем километре просека выпрямилась, и впереди, за елями, проступал свет, не яркий, потому что декабрьское утро на Волхове наступает поздно и неохотно, но всё же другой, не лесной: серый, открытый, низкий, свет поля и свет неба над полем, и Чернов видел его через триплекс и понимал, что через минуту он, Чернов, выйдет в этот свет, и в этом свете будет немецкая траншея, и в траншее, может быть, ещё живые люди, и в живых людях, может быть, уже наведённое противотанковое орудие, и от того, попадёт оно или не попадёт, зависит, увидит ли он, Чернов, свет следующего декабрьского утра, или не увидит. И в эту минуту, перед самым выходом из леса, Чернов не успел подумать ни о близких, ни о доме, ни о чём, о чём в подобную минуту, как считается, должны думать люди в свой первый бой; вместо мысли о близких в нём проступило одно простое, необъяснимое, почти неприличное ощущение того, что он сейчас, через минуту, сделает то, для чего родился. И было это ощущение такого качества, какое в обычной жизни случается раз или два, и потом вспоминается как лучшее в жизни, и о котором нельзя рассказать никому, кто этого не пережил, и которое поэтому остаётся одинокой, никому не рассказанной правдой, и в этой одинокости есть своя трагическая сила.
Танк Журавлёва вышел из леса в восемь пятьдесят. Чернов вышел через двадцать секунд за ним. Между ними и немецкой траншеей было двести метров белого, ровного, перепаханного воронками поля, и поле это они должны были пройти, не останавливаясь, на максимальной возможной скорости, и пройти быстрее, чем немцы, оглушённые сорока минутами артподготовки, успеют прийти в себя и развернуть пулемёты. Чернов крикнул в переговорное устройство «Саенко, газу!», и Саенко дал газу, и тридцатьчетвёрка номер ноль один пять рванула, и снег полетел из-под гусениц, и башня Чернова закачалась, и в триплекс перед ним проступил, сначала размыто, потом отчётливо, бруствер немецкой траншеи, с торчащим из него кусом рельса (тем самым ориентиром семь, по которому Прибылов корректировал огонь), и за рельсом Чернов увидел движение, и движение это было пулемётчиком, вылезающим из укрытия и устанавливающим свой пулемёт на прежнее гнездо.
Связист, бежавший в это время за танками с катушкой провода, по фамилии Пастушенко, рядовой, двадцати трёх лет, родом из-под Полтавы, тянувший провод от наблюдательного пункта Мерецкова на острие прорыва, чтобы корректировать огонь по запросам командиров рот, услышал в небе, над собой, странный звук, который не сразу опознал — оглушён артподготовкой, в первую минуту слышал всё как сквозь толстое одеяло. Звук был другим, чем грохот гусениц танков, и другим, чем крики пехоты, бежавшей за танками; он шёл сверху, и был тонкий, моторный, и был сразу из двух источников, и Пастушенко поднял голову и увидел два силуэта на сером декабрьском небе, две пары: пара «Юнкерсов», шедших с северо-запада низко, метрах на трёхстах, нацеленных явно по колонне на просеке, и пара наших «Яков», прикрывавших танковую колонну, выскочивших из облаков сбоку, на пересекающемся курсе, и догонявших немцев. Пастушенко, остановившись с катушкой в руках посреди просеки, видел всё это секунд двадцать, не больше: как ведущий «Як» зашёл «Юнкерсу» в хвост, как из него ударила очередь, как «Юнкерс» дёрнулся, и из него потянулась тёмная полоса дыма, и как он, накренившись, пошёл вниз, и как ведущий «Як», не отворачивая, прошёл следом за ним, и как второй «Юнкерс», увидев это, сбросил бомбы куда попало, в лес, в полукилометре в сторону, и развернулся, и ушёл на запад, и второй «Як» преследовал его до облаков, и в облаках они скрылись, и больше Пастушенко их не видел; но первый «Юнкерс» он видел и после — тот упал в лес в трёх километрах севернее просеки, и поднялся столб чёрного дыма, и Пастушенко стоял с катушкой и смотрел на этот столб, и думал, что вот, значит, ещё четверо немцев стало меньше, и что про этих четверых никто никогда не узнает, кроме их матерей в Германии и его, рядового Пастушенко, обернувшегося случайно на странный звук в небе. И в этот момент ротный связи крикнул ему «Пастушенко, провод!», и Пастушенко побежал дальше, продолжая разматывать катушку, и через полминуту забыл и про «Юнкерсов», и про «Яков» — бой шёл, и его задача была тянуть провод, а не смотреть в небо.
Чернов в это время уже был у самой немецкой траншеи. Пулемётчик, того, ориентир семь, успел установить пулемёт и дать одну короткую очередь, попавшую в лобовую броню тридцатьчетвёрки и срикошетившую вверх, не причинив вреда, кроме того, что Чернов от неожиданного «горохом по железу» вздрогнул и услышал, как в башне наводчик Нуриев, татарин из Махачкалы, двадцати лет, припадая к прицелу, сказал ровным голосом: «Цель — пулемёт, бруствер, левее рельса, дистанция двадцать. Осколочный.» И через две секунды грохнула пушка тридцатьчетвёрки, и в башне вспыхнуло жёлтым, и гильза, звеня, упала в гильзоулавливатель, и Чернов, посмотрев в триплекс, увидел, что бруствера на том месте больше нет, мешки разлетелись, и пулемёт молчит, и человек, который только что был пулемётчиком, превратился во что-то такое, на что в обычной жизни взрослый мужчина не смотрит, а в эту минуту Чернов посмотрел и не задержал взгляда — задерживаться нельзя; за траншеей было следующее поле, и следующая линия, и за ней дорога, и за дорогой Мга, и время войны шло быстрее обычного.
Тридцатьчетвёрка перевалила через траншею. Чернов почувствовал, как танк нырнул носом, как заскрежетало дно по бруствру, как машина выровнялась и пошла дальше, и в этот момент он услышал в наушниках голос Журавлёва, ротного: «Вторая рота — за мной, курс двести десять.» Курс двести десять — это было юго-запад, на дорогу к Мге, и Чернов повторил: «Саенко, курс двести десять, скорость максимальная.» И Саенко дал газу.
В то же утро, пятнадцатого декабря, но в другом месте, несколькими часами раньше, в три часа ночи, в полутора километрах южнее танковой просеки, у самого стыка между двадцать первой и двести двадцать седьмой немецкими пехотными дивизиями, лежала в снегу первая рота двести пятьдесят девятой стрелковой дивизии под командой старшего лейтенанта Андрея Петровича Рябова, двадцати четырёх лет, забайкальца, родом из посёлка Хилок, в верховьях речки той же Хилок, в трёхстах километрах к западу от Читы. Рябов был тем самым старшим лейтенантом, который три недели назад ехал в эшелоне из Читы в Москву, двенадцать суток подряд, в тёплом купе с тремя другими офицерами, и который смотрел из окна на Транссиб, проходивший через Урал, и через Куйбышевский узел, и через подмосковные станции, и думал, что никогда раньше не понимал, что такое Россия, потому что Россия из учебника географии не имеет ни этого размера, ни этих красок, ни этого звука колёс, бьющих по стыкам по двенадцать часов в сутки одиннадцать суток подряд. В Малой Вишере дивизию ссадили двадцать восьмого ноября, за пятнадцать дней до этой ночи, и эти пятнадцать дней Рябов и его взвод, а потом и его рота (потому что прежнего командира роты, лейтенанта из Хабаровска, отослали под Тихвин ещё в первый день), готовились к ночной атаке на стык, и каждый рядовой его роты, сто двадцать семь человек, знал на память маршрут, и расположение пулемётных гнёзд, и места предполагаемых проходов в минных полях, которые сапёры обещали открыть за час до атаки.
В два часа ночи рота вышла с исходных позиций в полукилометре от ничейной полосы, в белых маскхалатах, надетых поверх полушубков, без касок (каска ночью не нужна, а шум даёт), с автоматами ППШ, которых в роте было тридцать четыре, и винтовками, которых было девяносто три, и с гранатами по четыре на каждого, и шла бесшумно, по-сибирски, тихо — в Забайкалье крестьянские дети с детства учатся ходить в лесу, не пугая зверя, и эта детская привычка теперь обернулась военным умением. Рябов шёл во второй цепи, не в первой: командир роты идёт во второй, чтобы видеть свою роту целиком, и за ним шли его связной, рядовой Куликов, восемнадцати лет, новобранец из Читы, и санинструктор, ефрейтор Тоня (Антонина Степановна Гордеева, тридцати одного года, бывшая фельдшерица из Хилока, та же родная Рябову Хилок), и эти двое были теми, с кем Рябов проходил последние две недели каждое учение, и кому он доверял, как доверяют людям, прошедшим вместе двенадцать суток в эшелоне.
В три часа ночи рота вышла к проволочному заграждению, которое сапёры из батальона Карпова прорезали часом раньше, и через проходы рота просочилась на ничейную полосу, и поползла по-пластунски через минное поле, по проходам, обозначенным белыми ленточками, и в три двадцать передовые отделения дошли до бруствера немецкой траншеи на двести метров, и легли, и стали ждать: одновременная атака была назначена на ровно в три тридцать. В эти десять минут, лёжа в снегу, Рябов слышал немцев. Не саму немецкую речь, а её следы: чей-то кашель из блиндажа, скрип сапога часового, шуршание шинели, в которую кто-то заворачивался плотнее — мороз минус шестнадцать, часовому стоять холодно, и часовой переступал с ноги на ногу, и этот скрип сапога Рябов слышал отчётливо в неподвижном морозном воздухе, и думал, что вот, значит, это часовой, который через десять минут умрёт, и что часовой этот не знает, что через десять минут умрёт, и что в этом незнании есть какая-то страшная безымянная нежность, не имеющая никакого отношения к войне и не учитываемая ни в одной военной науке, и которую он, Рябов, не должен сейчас чувствовать, и тем не менее чувствовал.
В три тридцать ровно три красные ракеты ушли в небо одновременно с трёх отделений, и рота двинулась вперёд, без крика, без «ура», молча, как и должна была идти ночная атака с применением внезапности, и через двадцать секунд они были у бруствера, и ещё через десять они были в траншее. То, что произошло в следующие восемь минут в немецкой траншее, между Рябовым и его людьми с одной стороны и солдатами девятой роты второго батальона двести двадцать седьмой пехотной немецкой дивизии (только что переброшенной из Франции, не успевшей привыкнуть ни к зиме, ни к русской ночи) с другой, было тем, о чём в военных учебниках пишут одной строкой «рота овладела траншеей противника в результате рукопашного боя», и о чём рассказать в живых словах никогда никто не сможет — слов на это нет, и тех, кто прошёл, очень мало, а тех, кто захотел бы рассказать, ещё меньше. Куликов, связной Рябова, восемнадцати лет, читинский, всадил штык в живот немецкому ефрейтору, который выскочил из блиндажа в одной нижней рубахе с пистолетом в руках, и потом, через час, стоял у того же блиндажа и плакал тихо, не утирая слёз, и Рябов подошёл к нему и сказал «Куликов, не плачь, ты всё сделал правильно», и Куликов не отвечал, а потом вытер лицо рукавом и сказал «Слушаюсь, товарищ старший лейтенант», и пошёл к своему месту, и больше за всю войну не плакал ни разу, и через восемь месяцев под Ржевом погиб от осколка миномётной мины и был похоронен в братской могиле, и об этом ефрейторе, которого он заколол в три тридцать пять утра пятнадцатого декабря, никогда никому не рассказал.
К пяти часам утра, за три часа до того, как Чернов выйдет из леса на просеке в полутора километрах севернее, рота Рябова уже владела четырёхсотметровым отрезком немецкой траншеи в стыке, и расширяла прорыв на запад и на восток, и сапёры подтягивали станковые пулемёты, и Тоня Гордеева перевязывала раненых в блиндаже немецкого ротного командира, и над печкой того же блиндажа сушились чьи-то портянки, и Рябов сидел у походного телефона, который связисты только что подключили к проводу, тянущемуся в полк, и докладывал командиру батальона: «Стык взят. Расширяем. Жду подкреплений.» И командир батальона, майор из Барнаула, отвечал: «Подкрепления идут. Артподготовка по основному направлению — в восемь ноль-ноль. Держись.»
В восемь ноль-ноль Рябов услышал артподготовку. Услышал он её сначала как глухой далёкий гром, потом как непрерывное гудение мёрзлой земли, и сорок минут это гудение не прекращалось, и Рябов сидел в блиндаже у телефона и слушал, и думал, что вот, значит, теперь идут танки, и что через час они выйдут на это поле, в полутора километрах севернее его роты, и что 227-я пехотная, которая сейчас отступает на запад, не зная, что её обходят и с севера, и с юга, через час окажется в полукольце, и тогда останется ей только одно — отходить ещё западнее, либо сдаться. И Рябов подумал, что это правильно, что это именно то, ради чего он три недели готовился, и ради чего его рота сегодня ночью прошла стык.
В восемь сорок артподготовка кончилась. В полудне Рябов вышел из блиндажа на бруствер захваченной траншеи и посмотрел на север. Над лесом, в полутора километрах, поднимался дым, плотный, серый. Через двадцать минут он увидел, как из этого дыма выходят чёрные точки, и эти чёрные точки ползут по белому полю, и за ними бегут крошечные белые фигуры пехоты, и Рябов поднял к глазам бинокль, который он снял три часа назад с убитого немецкого лейтенанта, и в бинокль увидел тридцатьчетвёрки, шестнадцать штук, одну за другой, выходящие из леса, и одна из них — он не знал какая — была машина лейтенанта Чернова, который в эту минуту выходил из своего первого боя живым.
Ночью на шестнадцатое, в два часа сорок минут, на правом фланге прорыва, в восьмистах метрах западнее траншеи, захваченной ротой Рябова, и в которую к этому часу уже подтянулся весь его батальон, из тумана, плывшего над низкой ложбиной, вышли два немецких штурмовых орудия с пехотным сопровождением до батальона, и пошли в контратаку. Они шли тихо, на малых оборотах, без огней, и заметил их часовой третьей роты только тогда, когда расстояние сократилось до ста двадцати метров, и часовой этот, рядовой по фамилии Орлов, восемнадцати лет, коломенский, новобранец, выстрелил вверх ракетницей, и над ложбиной вспыхнул белый свет, и в этом свете все увидели и штурмовые орудия, и пехоту, развернувшуюся в цепь, и до утра в общей сложности сорок минут шёл бой, в котором рота Рябова отбивала контратаку, и Куликов, тот самый, что плакал ночью у блиндажа, бросил под гусеницу первого штурмового орудия две связки гранат, одна за другой, и гусеница лопнула, и орудие развернуло поперёк дороги, и оно ещё двадцать минут стреляло из своего семидесятипятимиллиметрового орудия с разворота, пока его не подбила пехотная сорокапятка, спешно подтянутая со второй линии. Второе штурмовое орудие отступило, забрав своих раненых, и пехота отошла за ним, и к четырём часам утра контратака была отбита.
Рябов потерял в эту ночь четырнадцать человек убитыми и двадцать восемь ранеными, и среди убитых был младший сержант Митрофанов, тридцати четырёх лет, из посёлка Антипиха под Читой, кадровый, прослуживший с тридцать девятого, и тот, кого Рябов считал своей правой рукой и при ком чувствовал себя в роте увереннее, чем при себе самом. Митрофанов погиб от разрыва снаряда, попавшего в бруствер за его спиной, и осколок вошёл ему между лопаток и вышел через грудь, и Тоня Гордеева, прибежавшая через минуту, ничего сделать не могла — Митрофанов был уже мёртв, и сказал перед смертью одно слово, которое Тоня не разобрала, и не разобрал бы никто: слово было обращено не к Тоне и ни к кому из живых, а к кому-то, кого Митрофанов в эту секунду видел и о ком только он знал.
К утру шестнадцатого санитарная рота начала эвакуацию раненых в тыл, в полевой госпиталь, развёрнутый у школы в Малой Вишере, и Тоня Гордеева, оставив роту Рябова на руках двух младших санинструкторов, сама поехала с эшелоном раненых — среди тяжёлых был один, которому было надо ехать с фельдшером, а Тоня была единственным фельдшером в роте. Сани шли по той же дороге, по которой ночью пришли подкрепления, и которая теперь была разъезжена и обледенена, и сани заносило, и лошади, забайкальские, низкорослые, мохнатые, шли терпеливо, и возница, мужик из Любани, лет пятидесяти, разговаривал с лошадьми негромко, по-извозчичьи, теми бессловесными звуками, какими разговаривают с лошадьми те, кто работает с ними всю жизнь.
На третьих санях лежал человек, накрытый шинелью, и Тоня, проходя вдоль колонны, остановилась около него, потому что услышала его дыхание, и дыхание ей не понравилось. Она откинула шинель и увидела офицера, в комбинезоне танкиста, измазанном маслом и кровью, с обожжённой левой стороной лица, обугленной до брови, и с открытыми глазами, смотрящими в небо и не видящими его. Она наклонилась.
— Товарищ капитан. Слышите меня?
Капитан слегка повернул голову.
— Слышу.
— Какое подразделение?
— Тридцатая танковая бригада. Первая рота. Журавлёв.
Тоня знала эту бригаду, потому что три дня назад приходили её сапёры разведывать гать. Журавлёва она не знала, но знала по фамилии: ветеран Халхин-Гола, ротный командир, единственный во всей бригаде, кто видел бой до этой войны. Капитан Журавлёв был ранен утром шестнадцатого, при выходе из своего танка ноль один четыре, который подбили уже в трёх километрах за немецкой траншеей, у самой дороги на Мгу, противотанковым орудием, замаскированным в ёлках; и Журавлёв вылез из горящего танка последним, после того как вытащил раненого мехвода, и при этом обгорел, и был найден через час экипажем второго танка, и довезён до санроты на броне.
— Товарищ капитан, — сказала Тоня, доставая шприц с морфием. — Сейчас укол поставлю. Будет лучше.