Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

Гости

Самолёт шёл над облаками, и облака были такими белыми и такими плотными, что казались твёрдыми, как снежное поле, по которому можно идти пешком. Уильям Максвелл Эйткен, первый барон Бивербрук, министр снабжения Его Величества, смотрел в иллюминатор и думал о том, что у него мёрзнут ноги.

Ноги мёрзли четвёртый час. Четырёхмоторный «Либерейтор», переоборудованный из бомбардировщика, грел кабину пилотов и плевал на салон. Бивербрук кутался в пальто, подаренное женой перед отъездом, и от пальто ещё пахло её духами, но запах слабел с каждым часом, вытесняемый бензином, холодным железом и чем-то кислым, что сочилось из переборок. Жёсткое сиденье, рассчитанное на задницу бомбардира, а не министра, впивалось в поясницу, и Бивербрук каждые десять минут ёрзал, пытаясь найти положение, в котором позвоночник перестанет жаловаться. Не находил.

Аверелл Гарриман сидел через проход и писал. Блокнот на коленях, карандаш в длинных пальцах, почерк мелкий, банкирский, будто каждая буква стоила денег и он экономил. Бивербрук знал Гарримана четвёртый год и до сих пор не мог определить, нравится ли ему этот человек. Уважал — да. Доверял — в пределах разумного. Но Гарриман был из тех людей, которые считают мир балансовым отчётом, и в его присутствии Бивербрук всегда чувствовал себя так, будто его оценивают как актив.

— Три часа до Москвы, — сказал Гарриман, не поднимая головы. — Вы читали последнюю сводку?

— Читал. Вопрос не в том, что русские стоят. Вопрос — сколько простоят.

Гарриман кивнул и вернулся к блокноту. Президент Рузвельт сказал ему перед отъездом, сидя у камина в кресле: «Аверелл, выясните одну вещь. Не сколько им нужно. А сколько они могут переварить.» Гарриман записал и эту фразу, на полях, карандашом. Он записывал всё. Бивербрук подозревал, что Гарриман ведёт дневник, и дневник этот когда-нибудь издадут, и в нём будет параграф о том, как лорд Бивербрук мёрз в самолёте и ёрзал на сиденье. Параграф будет написан без эмоций, с точным указанием температуры и высоты полёта.

Облака разошлись. Внизу лежала Россия — бурая, мокрая, расчерченная реками, как старое лицо морщинами. Бивербрук бывал здесь в двадцать девятом, с делегацией промышленников. Привёз два впечатления: масштаб, от которого кружилась голова, и водку, от которой кружилась тоже. Тогда он написал в «Дейли экспресс», которой владел: «Россия — страна, где расстояния заменяют стратегию.» Хлёсткая фраза, хорошая для тиража. Двенадцать лет спустя немцы проверяли её на практике.

Досье на Сталина лежало в портфеле, между бутылкой виски и запасными носками. Форин-офис составил его так, как составляют характеристику на опасного пациента: параноик, жесток, непредсказуем, может кричать, может молчать, может встать и уйти. Бивербрук пролистал его вчера в Архангельске, после ужина, за которым подавали водку и рыбу, причём водка была заметно лучше, и подумал, что люди, писавшие досье, встречались со Сталиным в мирное время. Война вскрывает человека, как нож — консервную банку. Что внутри, никогда не угадаешь по этикетке.

— Что вы ему предложите первым? — спросил Гарриман.

— Ничего. Послушаю, что попросит.

— Черчилль сказал — не больше двухсот танков в месяц.

— Черчилль много чего говорит. Иногда даже то, что думает.

Гарриман позволил себе улыбку. Тонкую, на полсекунды. И вернулся к цифрам.

В тысяче двухстах километрах юго-западнее Сталин сидел за столом и разминал правую кисть. Писал два часа подряд, и пальцы затекли — то ли от усталости, то ли от того, что в кабинете было прохладно: натопили слабо, уголь экономили даже в Кремле. Перед ним лежали листки, исписанные мелким почерком, который за пять лет стал неотличим от почерка хозяина этого тела.

Не требования. Не пожелания. Расчёт.

Алюминий — четыре тысячи тонн в месяц. Он долго думал над этой цифрой, менял её трижды. Пять — слишком, союзники заподозрят, что он завышает ради торга. Три — мало, авиапром сядет на голодный паёк: моторы, обшивка, электрика — всё требует алюминия, и без него заводы перейдут на дерево и фанеру, а деревянный самолёт — это медленный самолёт. Четыре — цифра, за которой стоит расчёт, и расчёт этот Бивербрук с Гарриманом смогут проверить, и проверка подтвердит, и это важнее тонны вверх или вниз. Убедительность важнее жадности.

Авиабензин. Грузовики. Порох. Он прошёлся по каждой позиции так, как проходятся по чертежу перед сдачей: не глазами, а пальцем, по каждой линии. Бензин — октановое число 99, без него моторы Яков задыхаются на высоте. Две тысячи тонн. Грузовики — полноприводные, «Студебекеры», потому что «Уральцев» не хватит на три тысячи километров фронта, который жрёт транспорт, как печь дрова. Полторы тысячи штук. Порох — временно, до февраля, пока уральские заводы не развернутся. Три тысячи тонн.

На отдельном листке — то, чего он не скажет. Три строчки карандашом, без пояснений:

«7 декабря — Пёрл-Харбор. После этого всё.» «Сибирские дивизии — октябрь. Зорге подтвердит.» «Второй фронт — 44-й. Не тратить время.»

Он поднёс листок к пепельнице и поджёг. Бумага скрутилась, рассыпалась. Три строчки, которые стоили больше всего ленд-лиза. Знание, которым нельзя воспользоваться напрямую. Приходилось протаскивать контрабандой, упаковывая в логику, чтобы никто не спросил: откуда?

Вот и сегодня — контрабанда. Он не потребует второго фронта. Тот Сталин потребовал бы, и Бивербрук упёрся бы, и оба потратили бы час на крик, который ничего не даст, потому что высадки не будет ещё три года. Этот час лучше потратить на алюминий. Алюминий — конкретен. Алюминий — это Як-1, а Як-1 — это Северов, который прикрывает Козырева, а Козырев сбивает «лаптёжника», а «лаптёжник» не топит «Марат». Цепочка, длинная, от канадского рудника до Кронштадтской гавани. Гости эту цепочку не увидят. Увидят цифру, и цифра должна быть правильной.

Шапошников позвонил в четыре. Голос с одышкой, которая становилась заметнее с каждой неделей.

— Гости прибыли. Спиридоновка. Встреча в семь.

— Борис Михайлович, будете?

— Если прикажете.

— Прошу. И оденьтесь в штатское. Молотов будет переводить, я — говорить, а вы — считать. Каждую их цифру проверяйте в уме. Если не сойдётся, записку мне потом.

Положил трубку. Подошёл к окну. Москва стояла мокрая, серая, с жёлтыми листьями на мостовой. Грузовики, женщины с авоськами, патрули. Война пряталась: в заклеенных крест-накрест стёклах, в мешках с песком, в том, что на тротуарах не было мужчин моложе сорока.

Он думал о том, как тот, другой Сталин провёл эту конференцию. Грубо. Требовал второй фронт, давил, оскорблял, Бивербрук потом написал, что атмосфера была «ледяной». Договорились к третьему дню, оба измотанные, оба злые. Результат — компромисс, от которого ни одна сторона не получила того, что хотела.

Здесь будет иначе. Не потому что Волков был мягче — он не был мягче, сержанты вообще не бывают мягкими. А потому что он знал расклад. Через два месяца и восемь дней японские торпедоносцы поднимутся с палуб шести авианосцев и превратят Тихоокеанский флот в металлолом. Рузвельт, который сейчас колеблется, получит повод, от которого не отвернётся. Америка вступит в войну. И тогда Гарриман, который сегодня считает и оценивает, начнёт подписывать. Не двести танков — тысячи. Не полторы тысячи грузовиков — десятки тысяч. Всё, что нужно, и даже больше.