— Гальдер в Вольфшанце. Связался с командующими групп армий. Лееб принял. Рундштедт принял. Клюге принял, после паузы.
— После паузы, — повторил Бек. — Клюге.
— Клюге это Клюге, — сказал Ольбрихт. — Он примет любую власть, которая устоит сутки. Через сутки он будет лоялен.
Бек кивнул. Лампа горела красным. Микрофон ждал.
— Включайте, — сказал Бек технику.
Техник нажал кнопку. Щелчок. Шорох. Эфир.
Бек поднёс текст к глазам и начал читать. Голос ровный, глубокий, голос человека, который тридцать лет командовал и пять лет молчал, и молчание кончилось.
'Германский народ. К вам обращается генерал-полковник Людвиг Бек. Сегодня, двенадцатого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, командование германской армии отстранило от власти Адольфа Гитлера. Бывший фюрер мёртв.
Я принимаю на себя обязанности главы Германского государства.
Командование вооружёнными силами переходит к генерал-фельдмаршалу Эрвину фон Вицлебену.
Все части вермахта и полиции подчиняются новому командованию. Части СС расформировываются и переходят в состав армии.
Германия остаётся в состоянии войны. Безрассудная политика привела страну на край пропасти. Мы отведём страну от края.
Порядок будет сохранён. Тем, кто выполнял приказы, ничего не грозит. Тем, кто сопротивляется, военный трибунал.
Сохраняйте спокойствие. Выполняйте свой долг. Германия жива.'
Бек опустил листок. Снял очки. Посмотрел на Ольбрихта.
— Коротко, — сказал Ольбрихт.
— Достаточно, — сказал Бек.
Техник выключил эфир. Лампа погасла.
К полуночи Берлин был тихим. Тем особенным ночным городским молчанием, которое бывает, когда люди сидят по домам и слушают радио, и радио говорит то, чего они не ожидали, и каждый решает: верить или нет, радоваться или бояться, и пока решает, молчит.
Ольбрихт сидел в кабинете на Бендлерштрассе и принимал доклады. Радио повторяло обращение Бека каждые тридцать минут. Телефон звонил: командиры гарнизонов из Гамбурга, Мюнхена, Кёнигсберга, Дрездена — «получили обращение, ждём указаний». Указание одно: подчиняться. Армия подчинялась, потому что армия подчиняется командованию, а командование Бек и Вицлебен, и приказы идут через Гальдера, и Гальдер начальник Генштаба, и его подпись знакомая, и его голос узнаваемый.
СС молчали. Не сопротивлялись, не подчинялись, молчали. Казармы в Лихтерфельде блокированы, эсэсовцы внутри, без связи, без приказов. Гиммлер в Житомире, узнал от Шелленберга в восемнадцать ноль-ноль, и с тех пор звонил по всем линиям, но линии под контролем Мюллера, и звонки Гиммлера уходили в пустоту.
Мюллер позвонил Ольбрихту в двадцать три сорок.
— Генерал. Гёринг — в камере на Моабит. Геббельс — под арестом в министерстве. Борман — задержан в Вольфшанце, Тресков передал его охране Клюге. Гиммлер — в Житомире, изолирован, связь перерезана. Гейдрих — в Праге, изолирован, связь перерезана. Шелленберг — бежал, местонахождение неизвестно.
— Шелленберг опасен?
— Шелленберг без Гейдриха ноль. Найдём в течение суток.
— Что ещё?
Ольбрихт позволил себе улыбку. Первую за день. Не радость, облегчение. То, которое бывает после долгой операции, когда хирург снимает перчатки и видит, что пациент дышит.
Берлин дышал. Германия дышала. Иначе, чем утром, но дышала.
За окном ночь, декабрь, мокрый снег. Часовой у входа на Бендлерштрассе армейский, в каске, с карабином. Не эсэсовец, солдат. Разница в мундире, в присяге, в том, кому подчиняется. С сегодняшнего дня — Беку.
Где-то на востоке, в семистах километрах, на Волховском фронте, генерал Мерецков спал в школе, и тетрадь лежала под подушкой, и до пятнадцатого декабря оставалось трое суток. Мерецков не знал, что произошло в Берлине. Узнает утром, из сводки, и не поверит, и перечитает, и поверит, и подумает: какая разница, кто в Берлине? Мга впереди, и гать лежит, и танки в капонирах.