Пятнадцатого декабря, за четыре часа до начала артподготовки, генерал-полковник Мерецков сидел в школьном классе в Малой Вишере, который служил ему штабом с третьего октября, и пил кипяток из жестяной кружки, потому что чай у них кончился ещё в ноябре, и подвезти не успели, и привычка пить горячее перед делом была в нём такой давней, что отказаться от неё означало бы сломать что-то, чего ломать не следовало. Поясница ныла, как ныла каждое утро последний месяц, когда мороз становился жёстче и старая кость, полученная ещё в Гражданскую, отзывалась на холод, как отзывается старая собака на знакомый шаг хозяина. Тетрадь лежала на парте перед ним, открытая на двадцать пятой странице, той самой, которую он начал утром тринадцатого, в день, когда пришла сводка из Берлина, и на которой стояла одна короткая запись: «На операцию не влияет.» Запись эту он перечитал в эту ночь много раз, и каждое перечитывание было проверкой собственной уверенности, такой же необходимой, как проверка часов перед атакой.
Стельмах сидел у телефона, держа трубку плечом, и негромко договаривался с командиром танковой бригады об окончательных расчётах по дистанции на просеке, и слова его, сухие и безынтонационные, сливались с потрескиванием печки в углу класса, у которой грелся посыльный, спавший вполглаза на подоконнике, и со скрипом старого школьного пола под ногами караульного, ходившего в коридоре. Мерецков слушал не вникая, потому что вникать было уже не в чем; всё, что должно было быть оговорено, было оговорено накануне, в ноябре, в октябре, в том самом октябре, когда он впервые шёл по этому лесу с лейтенантом-сапёром и со старшиной Тарасовым, и трогал землю руками, и понимал, что под торфом лежит глина, и что глина при морозе минус десять промерзает на метр и держит тридцатьчетвёрку. Он думал тогда, что у него есть время; и время оказалось у него в виде шести с половиной недель, которые ушли на гать, на разведку, на накопление, на споры с Шапошниковым о сроках, на ту тысячу мелких вещей, из которых складывается армейская операция и о которых ни в одной книге не написано, потому что писатели книг об операциях обычно не присутствуют, а присутствующие книг не пишут.
Телефон зазвонил в пять минут пятого. Стельмах снял трубку, слушал десять секунд, потом передал её Мерецкову, не сказав ни слова, потому что говорить было не нужно: оба знали, кто звонит в это время.
— Кирилл Афанасьевич, — сказал в трубке Сталин. Голос у него был ровный, тот, который Мерецков знал по двум прошлым разговорам, ноябрьскому и декабрьскому, и который не выдавал ничего, кроме внимания. — Не разбудил?
— Нет, товарищ Сталин. Жду готовности.
— Готовы?
— Готовы.
Несколько секунд в трубке было тихо, и Мерецков слышал только лёгкое дыхание на той стороне и далёкие телефонные шорохи трёх или четырёх коммутаторов между Малой Вишерой и Кремлём.
— Кирилл Афанасьевич, — сказал Сталин. — Я не буду вам говорить о значении сегодняшнего дня. Вы это понимаете. Я скажу одно: берегите людей. Снарядов дам, сколько смогу. Людей заменить нечем.
— Понял, товарищ Сталин.
— И ещё. Если что-то пойдёт не так, докладывайте мне напрямую. Без промежуточных инстанций.
— Понял.
Связь оборвалась. Мерецков положил трубку и продолжал сидеть, не убирая руки с аппарата, потому что после такого разговора нужно было сделать паузу прежде, чем заняться следующим делом, и в этой паузе он думал о том, что Сталин позвонил ему, по существу, чтобы сообщить нечто о себе самом: что он, Сталин, в этот час не спит, что понимает все цифры и все риски, и что бремя предстоящего разделено. Это разделение ничего не облегчало; оно обозначало, что в этой войне, длившейся уже почти полгода, существует нечто помимо приказов и сводок, нечто, что когда-нибудь, может быть, после Победы, если она будет, окажется тем главным, ради чего вообще ввязываются в такие войны, и без чего сами войны никогда бы не выигрывались.
Мерецков снова поднял трубку и попросил соединить его с Кулагиным, командиром артиллерийского дивизиона резерва Главного командования, стоявшего сейчас в волховском лесу за высоткой тридцать восемь и девять, в трёх с половиной километрах от переднего края, на той самой высотке, которая к завтрашнему утру войдёт в советские оперативные сводки под этим самым именем, а к послезавтра будет забыта, потому что таких отметок на этом фронте сорок девять, и никто их не запоминает, кроме тех, кто на них стрелял или умирал.
В батарейном блиндаже Кулагина было душно и тепло, как в крестьянской избе после хорошей топки, и капитан Сергей Михайлович Кулагин, мужчина сорока двух лет, с усами, тронутыми сединой, сидел у телефона, поджав ноги под скамью, потому что валенки его стояли у печки и сохли после ночного обхода батареи, а сапог он надевать не стал, рассчитывая на ещё час времени до начала. Голос Мерецкова в трубке был знаком ему по позавчерашнему совещанию и по двум коротким разговорам в течение этой ночи, и Кулагин выслушал последние уточнения по списку целей, повторил то, что было нужно повторить, положил трубку и встал, потому что отдых кончился и теперь до самой команды «огонь» нужно было быть на ногах. Он надел валенки, всё ещё влажные у подошв, накинул полушубок, взял планшет и вышел из блиндажа.
Лес стоял тёмный, безветренный и до того тихий, как бывает тихо только в декабре в северных лесах, когда мороз сковывает не только воду, но и звук, и каждый шорох делается слышен на сто шагов. Снег под валенками не скрипел, а сипел, тонко, по-стариковски, и в этом сипе была зимняя тишина, о которой Кулагин любил вспоминать летом, на жаре, когда о зиме думаешь как о чём-то лёгком и желанном, и которая теперь, в эту ночь перед боем, отзывалась в нём странной полусонной нежностью, не подобающей строевому офицеру в пятом часу утра пятнадцатого декабря и тем более странной, что Кулагин человеком сентиментальным никогда не был, а был человеком расчёта, отдавшим артиллерии двадцать четыре года, и нежности этой никогда раньше за собой не замечавшим.
Батарея стояла под маскировочными сетями, четыре гаубицы сто двадцать второго калибра, новенькие, эм-тридцатые, с полигонной заводской смазкой, ещё не выгоревшей до конца, и расчёты у орудий уже не спали, а возились около передков и зарядных ящиков, проверяя то, что было проверено многажды, потому что всякий артиллерист знает, что лишний раз проверить взрыватель или подтянуть гайку откатника никогда не лишне, и что многие из тех орудий, которые в восьмидесятые и девяностые годы прошлого века стреляли в Прибалтике под зорким французским взглядом, в роковую минуту отказывали именно потому, что один из расчётных не подтянул вовремя одну из гаек, ничем не отличавшуюся от тысячи других, кроме как своей конкретностью. Кулагин шёл вдоль батареи, не торопясь и не задерживаясь, и каждому расчёту говорил три-четыре слова, и слова эти были не словами ободрения, в которые в подчинённом возрасте артиллерист уже не верит, а словами повседневности, такими как «Семёнов, у тебя левая рукоятка не разболталась?» или «Курков, нивелир выровнял?», и в этой повседневности было то существо войны, которое случайному человеку не видно, потому что случайный человек ищет в войне необычного, а война состоит из обычного, доведённого до предела точности.
В конце батареи стоял последний, четвёртый расчёт, и наводчиком в нём был ефрейтор Ходорыч, тридцати четырёх лет, вятский, до войны работавший на машиностроительном заводе, человек угрюмый и добросовестный, у которого в семье под Кировом остались жена и четыре сына, и которого Кулагин про себя выделял из всей батареи за молчаливое внимание, с каким он подходил к стрельбе, и за то, что в его движениях у орудия не было ни секунды лишней. Ходорыч стоял у казённика, проверял противооткатное устройство и поднял голову, когда Кулагин подошёл.
— Готов, Ходорыч?
— Готов, товарищ капитан.
— На точку семь — особое внимание. Это пулемёт на фланге просеки, и от него зависит, выйдут наши танки или встанут.
— Понял, товарищ капитан. Восемь снарядов на точку. Не подведу.
Кулагин посмотрел на него и подумал, что это и есть в сущности всё, ради чего стоит командовать дивизионом и ради чего стоит в декабре сорок первого года стоять в волховском лесу: чтобы такие, как Ходорыч, говорили «не подведу», и чтобы это было правдой. Он положил руку на плечо ефрейтора, постоял секунду, не сказав ничего, и пошёл дальше, к концу батарейной площадки, туда, где между двух высоких елей был натянут провод, уходящий на запад, к наблюдательному пункту корректировщика, выдвинутому за пределы леса, к самой просеке.
Корректировщик его, лейтенант Прибылов, лежал в ту минуту в снежной нише, выкопанной за неделю до начала операции и обновлённой сегодня вечером сапёрами, в шестистах метрах от немецкой траншеи, и грел руки в карманах, и смотрел в стереотрубу, и через эту трубу в темноте мало что было видно, кроме одной далёкой точки света, от которой Прибылов не отрывал взгляда: костёр на немецкой стороне, у блиндажа, в котором, по всей видимости, кто-то сидел и не спал, и эту точку Прибылов отметил в журнале как ориентир семь-А, потому что от настоящего ориентира семь, торчащего над бруствером куска железнодорожного рельса, она была в пятнадцати метрах правее и могла пригодиться, если рельс при первом залпе разнесёт. Связь со штабом и с батареей шла по проводу, и провод этот был положен в декабре через лес, через торфяник и через ничейную полосу, где обозначен и запомнен по меткам, и где, если его перебьёт случайным осколком, восстановить будет сложно, но за неделю учений Прибылов и его связисты прошли все варианты разрыва и по две минуты на починку каждого, и теперь Прибылов лежал в нише и думал не о связи, в которой был уверен, а о морозе, который начал подбираться к ногам через два слоя портянок и ватные брюки, и о том, что часовая стрелка на трофейных немецких часах, которые он снял с убитого офицера ещё в августе, теперь стояла на пяти двадцати трёх, и до начала артподготовки оставалось два часа тридцать семь минут.
В этот же час, в восьми километрах севернее наблюдательной ниши Прибылова, по просеке, которую он не видел и видеть не мог, потому что между ними лежал лес, и тайга, и ничейная полоса, и ещё пара малых сопок, шёл старшина Тарасов, лесник из Киришей, мужчина пятидесяти двух лет, с лицом, изрезанным морщинами, как срез старого пня, и с глазами, которые умели в темноте отличать ель от сосны и сосну от лиственницы по одному виду коры в полусвете луны. С Тарасовым шли четверо сапёров и лейтенант Карпов, командир сапёрной роты, двадцати пяти лет, ленинградец, из бывших студентов горного института, попавший в инженерные войска в сороковом году по комсомольской мобилизации, и в эту ночь Карпов, как и Тарасов, был без шинели, в одном ватнике, потому что в шинели по-пластунски не поползёшь, а ползать им предстояло, и не раз. Они шли вдоль южного края просеки, по той самой тропе, которую Тарасов нащупывал ногами в октябре, и которая сейчас, в декабре, была обозначена колышками с белыми тряпками, чтобы сапёры, идя за лесником в темноте, не сбились с неё и не вышли на гать, по которой с восьми часов утра пойдут танки, и которую миновать в темноте, не зная её, можно было лишь чудом, потому что гать ничем не отличалась от просеки на вид, а отличалась лишь тем, что под её брёвнами лежали проходы для гусениц, рассчитанные с точностью до пятнадцати сантиметров.
Они подошли к концу гати, к тому месту, где просека выходила из леса в открытое поле, и легли. Триста метров до немецкой проволоки. Тарасов лежал, прижавшись правым ухом к снегу, и слушал. У него была привычка слушать землю, выработанная за тридцать лет лесной службы, и эта привычка многократно его выручала: он слышал в земле то, чего не слышал в воздухе, и сейчас, в эту ночь, прислушиваясь к мёрзлому грунту, он различал далёкое-далёкое бормотание немецкого мотора, видимо, грузовика, шедшего по дороге за немецкими позициями, в пяти, может, в шести километрах западнее, и это бормотание означало, что немцы ничего не подозревают и что подвоз идёт у них, как идёт обычной зимней ночью, без тревоги, без особых мер. Тарасов ждал ещё с минуту, потом тронул Карпова за плечо.
— Лейтенант. Тихо. Можно работать.
Карпов кивнул, не сказав ни слова, и махнул рукой сапёрам, и сапёры пошли вперёд, поползли, по-пластунски, четверо в ряд, на расстоянии трёх метров друг от друга, к проволочному заграждению, которое в темноте угадывалось как чёрная полоса на белом, и резали проволоку специальными ножницами, обмотанными тряпьём, чтобы звон металла не разносился по морозному воздуху. Проволока поддавалась с глухим стоном, и каждый стон Тарасов считал про себя, потому что считать было его привычкой и потому что счёт помогал не думать о том, что в любую секунду из немецкого блиндажа, видневшегося за бруствером в ста двадцати метрах, может вылететь ракета, и тогда всё, что они делали, кончится тем особенным образом, каким кончаются вылазки сапёров на ничейной полосе и о котором в советских донесениях обычно пишут одной строкой: «Группа задачу выполнила, потерь столько-то, столько-то ранено.»
Прошло двадцать минут. Сапёры прорезали в проволоке три прохода, шириной по три метра каждый, и обозначили их белыми ленточками, и проползли по тридцать метров вглубь, к минному полю, и с миноискателями, такими же тяжёлыми и неудобными, какими они были в финскую, и которые с тех пор так и не сделали удобнее, прошли полосу мин, и ставили колышки, и связывали их между собой бечёвкой, чтобы пехота, идущая в восемь, не свернула с проходов. Минное поле было немецкое, поставлено в сентябре, сапёры о нём знали по разведданным и по ночным нащупыванием в ноябре, и каждая мина была им по существу знакома, как знакомы были и сами немцы, стоявшие в этом стыке двумя дивизиями, двадцать первой пехотной слева и двести двадцать седьмой справа, и о которых в советских штабных бумагах было сказано столько, сколько может быть сказано о любых соседях, чьи окна ты разглядываешь из своего окна несколько недель подряд.
В семь часов десять минут утра последний сапёр отполз от минного поля, и Карпов с Тарасовым, лежавшие у конца гати, начали отступать, и через двадцать минут они уже были у восточной опушки леса, у капониров, в которых стояли танки, прикрытые маскировочными сетями, и в которых уже работали на малых оборотах двигатели, потому что на холоде дизель нужно было прогревать заранее, и расчётное время прогрева было сорок минут, и эти сорок минут совпадали с артподготовкой, чтобы рёв танковых дизелей не выдал противнику присутствия колонны до того, как первый снаряд упадёт на немецкую траншею. Карпов обнял Тарасова коротко, по-мужски, не сказав ни слова, и пошёл к своему командному блиндажу, потому что задача его была выполнена и теперь начиналась задача других; а Тарасов остался стоять у первой ели, у самого начала гати, и стоял неподвижно, как стоял когда-то в своей молодости, в двадцать втором или двадцать третьем году, у той же самой просеки, тогда узкоколейной, по которой ходили вагонетки с торфом, и слушал лес, как слушал всю свою жизнь.