— Шведский посол наверняка попросит приёма в течение суток.
— Наверняка.
— С предложением.
— Да. Перемирия. Может быть, мира.
Молотов кивнул. Не выразил ни одобрения, ни сомнения. Кивок Молотова был согласием с тем, что вопрос поставлен правильно, и не более; ответ на вопрос будет обсуждаться отдельно.
— Что Мерецков? — спросил он.
— Без изменений. Пятнадцатого. Бек не успеет за двое суток.
— А Конев, Тимошенко, Кирпонос?
— По обстановке. Если Гальдер начнёт отводить войска, скорректируем.
— Котлов не получится.
— Не получится, — согласился Сталин.
Молотов опять помолчал секунду. На этот раз задумчивости, не подтверждения.
— Это длиннее, — сказал он. — Война.
— Длиннее.
Молотов кивнул в третий раз и ушёл, не прощаясь, как уходил всегда, потому что прощаться, по его молотовскому представлению, имело смысл только при разлуке, а разлуки между ним и Сталиным не было.
Сталин остался один и снял трубку. Звонил Шапошникову.
Шапошников ответил со второго гудка, и одышка в трубке была сегодня тяжелее, чем неделю назад, и тяжелее, чем месяц назад; и Сталин, слушая её, думал, как недолго осталось этой одышке быть, и почему он не отправил Шапошникова в санаторий ещё в октябре, когда тот сам просился, и обманывал ли он сам себя, удерживая Шапошникова на службе ради Шапошникова или ради дела, и думал, что обманывал ради дела, потому что дело важнее, и потому что Шапошников, отправленный в санаторий, не дожил бы до Победы быстрее, и работающий Шапошников был полезнее не только армии, но и самому Шапошникову.
— Борис Михайлович. Берлин.
— Читал, — ответил Шапошников между двумя вдохами.
— Мерецков пятнадцатого.
— Без изменений.
— Без изменений. Бек не успеет. Остальное по обстановке. Если Гальдер пошлёт Линдеману приказ на отвод за следующие сутки, не отменяем; если завтра, корректируем по часам. Готовьте оба варианта.
— Понял.
— И ещё. Бек предложит мир. Не сегодня, не завтра, но в течение двух недель. Готовьтесь.
Шапошников помолчал. В этой паузе Сталин слышал, как тот думает: о чём именно готовиться, как и через кого, и не пора ли начинать перебирать архивные сводки тридцать восьмого и тридцать девятого, чтобы понять, на каких условиях Бек тогда уходил в отставку и что мог бы предложить теперь.
— Понял, товарищ Сталин.
— Спасибо, Борис Михайлович.
Связь оборвалась. Сталин положил трубку. В кабинете было по-прежнему тихо.
За окном начинался декабрьский день, поздний и серый. В этом сером свете, проступавшем сквозь окна кремлёвского кабинета, Москва, уже знающая, что произошло этой ночью, и ещё не знающая, что её ждёт дальше, шла на работу: в типографии и в булочные, в трамвайные парки и на оборонные заводы. Шёл снег, медленный, крупный. Под этим снегом в Малой Вишере спал, не раздеваясь, генерал Мерецков, и в Кобоне грузчики разгружали полуторки с мукой, и на Псёле часовой стоял на посту и слушал, не идёт ли через лёд кто-то с того берега, и под Волоколамском полковник Громов поднимался затемно, чтобы обойти посты. Никто из них не знал, что во главе войны, против которой они стояли или в которой шли, теперь стоял другой человек; и никто из них, узнав, не понял бы сразу, что именно это значит для каждого лично.
Глава 23