Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Инженер — майор Соловьёв из дорожно-строительной бригады, тот самый, которого прислали в августе готовить ледовую трассу, — стоял перед столом с картой и водил по ней пальцем. За три месяца Модин привык к этому жесту: Соловьёв думал пальцем, как другие думают карандашом. Палец шёл от Осиновца к Кобоне, по прямой, тридцать два километра, и на этой прямой стояли пометки — красные точки, которые Соловьёв ставил каждое утро, обозначая места промеров.

— Девять сантиметров у берега, — сказал Соловьёв. — В километре от берега — шесть. На середине озера — шуга, лёд не встал. Встанет через десять дней, если температура продержится ниже минус пяти.

— Десять дней, — повторил Модин.

— Десять дней до ледостава. Потом ещё неделя, пока лёд наберёт двадцать сантиметров — минимум для конных подвод. Итого — семнадцать дней. Для полуторок нужно тридцать. Это ещё десять дней сверху. Итого двадцать семь.

Двадцать семь дней. Почти месяц, в течение которого по Ладоге не пойдёт ничего — ни баржа, ни подвода, ни грузовик. Месяц, в течение которого город будет есть то, что уже в нём: подвалы, запасы, и то, что привезут грузовики через коридор у Шлиссельбурга. Коридор четыре с половиной километра, простреливаемый, ночной. Тридцать тонн за рейс, пять грузовиков. Сто пятьдесят тонн в сутки, если повезёт. Город с полутора миллионами ртов.

— Норму удержим? — спросил Соловьёв.

— Пока держим. Четыреста. Подвалы тянут, коридор работает. Впритык, но держим.

Четыреста граммов. Модин знал, что это значит: не сытость, но жизнь. Человек на четырёхстах граммах хлеба и каше из крупы, которая лежит в подвалах, проживёт. Не разжиреет, будет думать о еде чаще, чем хотел бы. Но проживёт. Это не сто двадцать пять, о которых Модин ничего не знал и которые не случатся в этом городе, в этой истории, потому что кто-то в Москве набил подвалы до войны, и эвакуировал полтора миллиона вместо шестисот тысяч, и удержал коридор, который в другой истории не существовал.

Модин этого не знал. Знал другое: семнадцать дней до подвод, двадцать семь до грузовиков. И на каждый из этих дней — запас, который тает, как тает свеча, ровно, неостановимо, и задача в том, чтобы свеча не догорела до того, как зажгут новую.

— Трасса, — сказал он. — Что готово?

Соловьёв перешёл к другой карте — крупнее, подробнее. Маршрут ледовой дороги: Осиновец — Кобона, тридцать два километра по льду. Каждый километр размечен: вешки, которые вмёрзнут в лёд, когда лёд встанет. Регулировочные посты — через каждые пять километров, с телефоном, с красноармейцем, с флажком. Между постами — доски для настила на трещинах. Места потенциальных полыней, подводных ключей — отмечены красным. Объезды.

— Вешки заготовлены, четыреста штук, лежат на берегу. Доски — пятьсот погонных метров, привезены в сентябре. Грузовики в Жихарево, двадцать полуторок, на ходу. Конные подводы — договорился с колхозом в Кобоне, тридцать лошадей, сани есть. Регулировщики — двадцать человек, из комендантской роты. Телефонный провод — десять километров, тянем от берега, как только лёд встанет.

— Промеры?

— Каждый день, с рассвета. Группа из трёх человек, с шестами и верёвками. Выходят на лёд, бурят лунки, замеряют толщину. Я хожу с ними через день.

— Лично?

— Лично. — Соловьёв посмотрел на него. — Я не могу послать людей на лёд, по которому не ходил сам. Если под кем-то провалится — я должен знать, где это может случиться и почему. Не по карте. Ногами.

Модин кивнул. Не по карте — ногами. Где-то на Волхове другой человек говорил те же слова и ходил по болотам вместо льда, и оба делали одно и то же: проверяли землю, которая станет дорогой, ту самую, по которой пойдут грузовики с мукой или танки с пехотой. Разные дороги, разные грузы, одна привычка — не верить карте, верить подошвам.

— Когда пустим подводы?

— Как только лёд встанет на двадцать. Полтонны на санях — лёд выдержит. Двадцать подвод в день, десять тонн. Не хватит, но закроет часть окна. Между подводами и грузовиками — ещё десять дней. За эти десять дней подводы дадут сто тонн. Плюс коридор — полторы тысячи тонн. Плюс подвалы. Должно хватить.

— Должно, — повторил Модин.

Должно. Слово, которое он не любил, потому что оно не значило «хватит». Оно значило «если не случится ничего непредвиденного». А непредвиденное случалось каждый день: обстрел уничтожал склад, шторм разбивал причал, полынья открывалась там, где вчера был крепкий лёд. Каждый день — что-то, и каждое «что-то» откусывало кусок от запаса, который и без того был не запасом, а обещанием.

— Соловьёв. Одна вещь. Когда лёд встанет и подводы пойдут, первый рейс — мой. Я поеду с первой подводой.

Соловьёв посмотрел на него.

— Вы комендант порта. Вам на лёд не нужно.

— Мне нужно знать, что подвода дойдёт. Не из доклада — своими глазами. Если первая дойдёт, остальные пойдут. Если не дойдёт — буду знать, почему, и исправлю.

Соловьёв не стал спорить. Кивнул и вернулся к карте.

Модин вышел из блиндажа. Вечер, темнота, огни порта — тусклые, маскировочные. Одиннадцать причалов стояли пустые, баржи не было ни одной. Зубковская Т-44 ткнулась носом в стенку седьмого причала и тихо скрипела обшивкой, когда шуга подталкивала её к сваям. На двенадцатом — том, который достраивали в сентябре, — стояли штабеля досок. Не для причала. Для ледовой дороги, для настилов, для мостков через трещины.

Грузчики разгружали последний груз Зубкова. Мешки шли с баржи на причал, с причала на грузовик. Сто тонн. Завтра эти мешки уедут в город, и мука из них станет хлебом, и кто-то получит свои четыреста граммов, и не будет знать, что мука ехала через шугу, и дизель глох шесть раз, и Пряхин держал его на проволоке и уговорах, и руки у Пряхина сейчас красные, распухшие, и он сидит в землянке и пьёт кипяток, обхватив кружку ладонями, которые болят.

Модин посмотрел на озеро. Темнота, шуга, ни огонька. Завтра утром Соловьёв выйдет на лёд с шестом и верёвкой, пробурит лунку, сунет линейку. Девять сантиметров. Или десять. Или, если ночью подморозит, одиннадцать. Каждый сантиметр — шаг к тому дню, когда по этому льду пойдёт первая подвода с полутонной муки, и лошадь будет бояться и храпеть, и возчик будет идти впереди с шестом, и лёд будет трещать, и все, кто стоит на берегу, будут слушать этот треск и молиться — те, кто умеет, и те, кто не умеет, одинаково.

До того дня — семнадцать суток. Семнадцать суток свечи, которая горит, и не гаснет, и не должна погаснуть.