Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я знаю, что оправдана.

— Вы знали до Рамзая.

Это не был вопрос. Шапошников не задавал вопросов, на которые не хотел слышать ответа. Это была констатация, произнесённая ровным голосом, без нажима, без удивления, — голосом старого штабиста, который складывает факты, как складывает карту, сгиб к сгибу, и видит, что линии не совпадают. Приказ от двадцать девятого сентября. Подтверждение от шестого октября. Неделя разрыва. Неделя, за которую эшелоны уже ушли, и дивизии уже в пути, и отменить нельзя, и не нужно, потому что разведка подтвердила. Но порядок обратный: сначала решение, потом разведка. Так не бывает. Так не должно быть. И тем не менее — было.

Сталин молчал. Молчание длилось три секунды, может, четыре. Достаточно, чтобы Шапошников понял: ответа не будет. Как не было ответа в ту ночь, двадцать первого июня, когда Шапошников спросил: «Вы знаете то, чего знать невозможно.» Тогда Сталин сказал: «Когда-нибудь расскажу.» Не рассказал. Не расскажет. Есть вещи, которые нельзя объяснить, не сломав того, кому объясняешь.

— Борис Михайлович, — сказал Сталин. — Я оценивал стратегическую обстановку. Японцы увязли в Китае, флот нацелен на юг, на голландскую нефть. Квантунская армия не пополнялась с весны. Признаки подготовки удара на север отсутствовали. Риск был расчётным.

Шапошников кивнул. Принял объяснение, как принимают монету, не проверяя на зуб, потому что проверять бессмысленно — монета будет настоящей вне зависимости от результата.

— Расчётный, — повторил он. — Пятнадцать дивизий. Сто восемьдесят тысяч человек. Если бы расчёт ошибся, и японцы ударили, Дальний Восток остался бы голым.

— Не ударили.

— Не ударили, — согласился Шапошников. И добавил, тише, так, что Сталин едва расслышал: — Вы ни разу не ошиблись. За пять лет. Ни разу.

Это тоже не было вопросом. И Сталин не стал на это отвечать, потому что ответить значило бы сказать правду, а правда состояла в том, что он ошибался. Каждый день. Только ошибки были мелкими — номер дивизии, калибр орудия, фамилия командира, — а решения крупными, и крупные решения он помнил из будущего, которого больше нет, и они оказывались правильными не потому, что он был гений, а потому что кто-то в двадцать первом веке написал учебник, и кто-то в казарме этот учебник прочитал.

Он встал. Подошёл к карте. Нашёл Дальний Восток, провёл пальцем на запад, через всю страну — Чита, Новосибирск, Свердловск, Москва. Девять тысяч километров. Двенадцать суток по Транссибу, если Каганович расчистит пути, а Каганович расчистит, потому что Каганович умеет делать невозможное с рельсами и паровозами.

— Куда пойдут дивизии?

Шапошников развернул карту — ту, малую, с пометками карандашом, которую он носил в папке и которая была точнее любого штабного планшета, потому что каждая пометка — его рука, его мысль, его бессонная ночь.

— Первое направление: Москва. Шесть дивизий. Две — на Калининский фронт, Коневу. Конев назначен вчера, принимает дела. Четыре — на Западный фронт, Рокоссовскому. Рокоссовский уже на месте, формирует штаб. Волоколамское направление — главное: если «Тайфун» дойдёт, здесь будет удар. Сибиряки встанут на Карбышевскую линию — готовые позиции, доты, рвы, минные поля. Пехота на укреплениях — стена. А потом, зимой, — от этой стены наступать.

— Конев справится?

— Конев — жёсткий. Не Жуков, но жёсткий. Калининское направление — фланг, обход. Конев умеет фланги.

— Рокоссовский?

— Талантлив. Осторожен, где надо. Смел, где надо. Я бы поставил его на главный удар.

Сталин кивнул. Рокоссовский. Волков помнил это имя из учебника — не параграфом, а строчкой, подчёркнутой карандашом: «один из лучших командующих фронтами». Тот Рокоссовский командовал Сталинградом и Багратионом. Этот ещё не знает, что ему предстоит. Но узнает.

— Второе направление: Волхов. Две дивизии — Мерецкову. Для удара на Мгу. Мерецков просит больше, но больше — значит дольше формировать и дольше готовить. Две свежих плюс три его кадровых — пять. С танками — достаточно, если ударит точно.

— Третье направление: Смоленск. Три дивизии — Тимошенко. Сейчас у него три армии, но потрёпаны, некомплект до сорока процентов. Три свежих сибирских дивизии — и Тимошенко получает кулак, которого у него не было.

— Четвёртое: резерв Ставки. Четыре дивизии. — Шапошников постучал карандашом по карте, по пустому месту к востоку от Москвы. — Не трогать. Не давать никому. Ни Коневу, ни Рокоссовскому, ни Мерецкову. Это — для Кирпоноса.

— А сентябрьский резерв? Шесть дивизий, три танковые бригады, артполки — те, что я приказал не трогать?

— Распределены. Три дивизии — Коневу, две — Рокоссовскому, одна — Мерецкову. Танковые бригады — по одной на московское и смоленское направления, третья — Мерецкову, на просеку. Артполки — усиление на всех направлениях. Резерв выполнил задачу — стал костяком ударных группировок.

Сталин кивнул. Резерв, который он копил с сентября, те самые шесть дивизий из блокнота, теперь стал частью машины. Дождались срока.

— Кирпоноса?

— Когда зимнее наступление начнётся — Мга, Москва, Смоленск, — немцы бросят всё, что есть, на затыкание дыр. Оголят юг. Клейст останется без резервов. Тогда — четыре дивизии из Ставки плюс четыре армии Кирпоноса — и Юго-Западный фронт пойдёт на Полтаву, к Днепру.

Сталин посмотрел на Шапошникова. Старик знал. Не всё, конечно: не «откуда» и не «почему». Но знал, что зимой будет наступление, и знал, что бить нужно не на одном направлении, а на четырёх, последовательно, и каждый удар — когда немцы ослаблены предыдущим. Знал, потому что был Шапошников, и потому что пять лет рядом с человеком, который не ошибается, учат видеть рисунок.

Шапошников не спросил «когда начнём что». Он знал. Зимнее наступление: Мга, потом Москва, потом Смоленск, потом Юг. Четыре удара. Не одновременно — последовательно. Кулак за кулаком.

— Третье, — сказал Шапошников. — Конвой.