Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— PQ-1?

— Вышел из Хваль-фьорда позавчера. Двенадцать транспортов, охранение — два эсминца, три корвета. Маршрут — вдоль Норвегии, через Баренцево, на Архангельск. Расчётное время прибытия — шестнадцатое-семнадцатое октября.

Двенадцать кораблей. Алюминий, авиабензин, порох, грузовики, тушёнка. Список, который он положил на стол перед Бивербруком восемь дней назад, начинал превращаться из бумаги в металл. Из Архангельска — эшелонами на юг: алюминий на авиазаводы, порох на снаряжательные, бензин в цистернах к аэродромам. Месяц, полтора — и цепочка заработает. Як-1 из канадского алюминия, с американским бензином в баках, поднимется над Ленинградом и собьёт «лаптёжника», который нёс бомбу на «Марат». Бивербрук не увидит этой связи. Гарриман, может быть, посчитает.

— Подводные лодки? — спросил Сталин.

— Разведка докладывает: до шести немецких лодок на маршруте. «Волчья стая» пока не сформирована, действуют одиночками. Шансы конвоя оцениваются как хорошие.

— Хорошие — это сколько?

— Девять из двенадцати. Может, десять.

Два-три корабля на дне Баренцева моря. Тысячи тонн груза, которые не дойдут. Люди, которые замёрзнут в ледяной воде за восемь минут, потому что Баренцево море в октябре убивает быстрее, чем спасательный жилет успевает помочь. Сталин подумал об этом коротко, жёстко, как думают о потерях люди, принимающие решения: сколько.

— Борис Михайлович. Когда груз прибудет, распределение по моему списку. Алюминий — Куйбышев, авиазавод. Бензин — Ленинград и Москва, по две тысячи тонн на каждое направление. Порох — на патронные и снаряжательные заводы. Готовые боеприпасы — на фронтовые склады, в первую очередь Тимошенко. Грузовики — в резерв, до контрнаступления. Не раздавать по мелочам.

Шапошников кивнул. Допил чай. Поставил стакан с той же хирургической точностью, с которой ставил всё.

— Разрешите идти?

— Минуту. — Сталин посмотрел на него, и в этом взгляде Шапошников прочитал то, чего не ждал: не приказ, не вопрос, а беспокойство. Живое, человеческое, которое Сталин — тот, прежний — никогда бы не показал. — Борис Михайлович. Сколько вы спали за последнюю неделю?

— Достаточно.

— Врёте. Я вижу, как вы дышите. Я слышу, как вы дышите. Василевский готов?

Шапошников выпрямился. Вопрос был понятен: готов ли заместитель принять дела. Вопрос, который задают, когда начальник может упасть.

— Василевский готов. Но я не падаю, товарищ Сталин. И не упаду, пока есть работа.

— Работа будет всегда. Вас — один.

Шапошников поднялся. Застегнул верхнюю пуговицу кителя, которую расстегнул, когда пил чай, — жест, которым он обозначал переход от разговора к службе.

— Разрешите идти.

— Идите. Машину возьмите мою. Вашу видел во дворе — рессоры просели, трясёт. С вашей спиной это не полезно.

Шапошников позволил себе полуулыбку. Не ту, которой улыбался, когда его ловили на вранье про врачей. Другую, теплее. Улыбку человека, которого давно не удивляли, но который ценил попытку.

Вышел. Шаги в коридоре — медленнее, чем год назад, с паузами, которых год назад не было.

Сталин вернулся к столу. Сел. Перед ним лежали три листка: Кирпонос за Псёлом, Зорге из Токио, конвой PQ-1 в Баренцевом море. Три факта, три нити, которые сходились в одной точке — в этом кабинете, на этом столе, в голове человека, который помнил будущее и менял его, как меняют русло реки: лопатой, по горсти, день за днём.

Кирпонос жив. Четыре армии целы. Шестьсот тысяч человек, которые в той истории стали пылью, здесь стоят на Псёле и копают траншеи. Одним приказом. «Отходить.»

Сибирские дивизии в пути. Сто восемьдесят тысяч человек, обученных, обмундированных, с автоматами и миномётами, едут по Транссибу на запад. Через две недели первые из них встанут на Волоколамском направлении, и Гот, который ещё не знает, что они существуют, узнает, когда первая сибирская рота, в белых полушубках, с лыжами и ППШ, поднимется из траншеи ему навстречу. Пятнадцать дивизий на четыре направления, и каждая полнокровная, и каждая — кулак.

Конвой в море. Алюминий, который через месяц станет самолётами. Порох, который через три недели станет снарядами. Грузовики, которые повезут эти снаряды к батареям Мерецкова.

Три листка на столе. Три решения, принятых в разное время, ради одного: зимой ударить. Не девятью фронтами, как в той, другой истории, где удар размазали по тысяче километров и нигде не хватило сил. Четырьмя кулаками, последовательно: Мга, Москва, Смоленск, Юг. Каждый удар — когда немцы бросились затыкать предыдущий.

Он потёр глаза. Щипало, веки тяжёлые. Четвёртый час утра, когда он уснул, шестой — когда проснулся. Два часа. Завтра будет столько же. И послезавтра. Так будет до декабря, когда Мерецков доложит «готов», и Сталин скажет «пятнадцатого», и машина, которую он собирал пять лет — из дотов, из танков, из патронов, из людей, из алюминия, из грязи и крови, — эта машина двинется.

Встал. Подошёл к окну. Кремлёвский двор, мокрая брусчатка, часовой у ворот. За стеной — Москва, которая жила и не знала, что живёт потому, что пятнадцать дивизий из Сибири и Дальнего Востока сели в эшелоны на неделю раньше, чем подсказала разведка. Потому что человек в кремлёвском кабинете помнил число — семь декабря — и действовал так, будто оно уже наступило.

За окном шёл дождь. Тот же дождь, что под Смоленском заливал дороги Нойману, что на Волхове мочил портянки Мерецкову, что на Ладоге сёк лицо Зубкову. Один дождь на всех. Но для одних он был врагом, а для других — временем, которое можно использовать.