Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Партизаны не помогали. Нойман усмехнулся про себя: «не помогали» — так думать о людях, которые взрывали мосты и жгли склады. За последние две недели партизаны подорвали мост через речку Вопь, и теперь конвой делал объезд в тридцать километров по просёлку, который даже летом был похож на тропинку. В распутицу просёлок стал ловушкой: первый грузовик прошёл, второй прошёл, третий сел, четвёртый упёрся в третий, и вся колонна встала. Сапёры расчищали два дня. За эти два дня дивизия съела последний сухарь из неприкосновенного запаса, и Нойман приказал забить лошадь из обоза, и люди ели конину, варёную, жёсткую, без соли, потому что соль кончилась тоже.

— Что ещё? — спросил он Кригера.

Кригер посмотрел на него и сказал то, что Нойман уже знал, но не произносил вслух:

— Больные. Сорок семь человек за неделю. Дизентерия, простуды, траншейная стопа. Один случай сыпного тифа, изолирован. Фельдшер говорит: если не высушить людей и не дать горячую пищу, через месяц больных будет больше, чем здоровых.

Траншейная стопа. Нойман знал это по книгам — Верден, Сомма, Фландрия, окопы Первой мировой. Ноги в мокрых сапогах, днями, неделями, кожа набухает, трескается, начинает гнить. Человек не может ходить. Не ранен, не контужен — просто не может ходить, потому что ступни превратились в куски гниющего мяса. В сорок первом году, в армии, которая за два года прошла Польшу и Францию, не потеряв ни одного солдата от траншейной стопы, — сорок семь случаев за неделю.

— Зимнее обмундирование?

— Не поступало. Запрос отправлен три недели назад. Ответ из штаба группы армий: «Зимнее обмундирование будет отправлено по мере наличия.» По мере наличия, герр генерал. В переводе — его нет.

Нойман бросил окурок в лужу у входа. Окурок зашипел, поплыл, стал похож на крошечный кораблик.

— Пройдёмте на позиции, — сказал он.

Шли сорок минут. Полтора километра, которые в июле проезжали на мотоцикле за пять. Грязь доходила до голенища, иногда до колена. Нойман шагал, вытаскивая ноги с усилием, от которого ныли бёдра, и думал о том, что противник, который убивает его дивизию быстрее всех русских пушек, не носит погон и не имеет звания. Противник был под ногами — жидкий, бурый, бесконечный.

На позициях батальона Хартмана — того самого Хартмана, командира 52-го полка, которого Нойман помнил подтянутым, сухощавым, с вычищенными сапогами и свежим воротничком — Нойман увидел людей, которых не узнал бы три месяца назад. Серые лица, красные глаза, мокрые шинели, превратившиеся в тряпки. Сапоги обмотаны верёвками — подмётки отклеились от сырости. Оружие в грязи, и солдаты чистили его каждые два часа, но через полчаса стволы снова покрывались ржавой плёнкой, потому что воздух был насыщен влагой, как губка.

Хартман доложил коротко. Голос у него стал другим — ниже, грубее, как у человека, который привык говорить шёпотом в траншее и отвык от нормальной громкости.

— Участок без изменений. Русские не атакуют, мы не атакуем. Обстрелы каждый день, от четырёх до семи снарядов на участок, не прицельно, по площади. Потери — один-два в день.

— Настроение людей?

Хартман посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то, чего Нойман не видел у этого офицера никогда: не злость, не усталость, а недоумение. Как у человека, которого спросили, какого цвета воздух.

— Люди делают то, что приказано, герр генерал. Стоят, стреляют, копают. Но они не понимают, зачем.

— Зачем?

— Зачем мы здесь. На плацдарме, который никуда не ведёт. Три месяца, герр генерал. Три месяца на пятачке, из которого не можем выйти и с которого не уходим. Они это чувствуют. Не говорят вслух — дисциплина держит. Но чувствуют.

Нойман не ответил. Не потому что не было слов, а потому что Хартман сказал правду, а правду он и сам знал и не хотел подтверждать вслух. Плацдарм не имел смысла. Он имел смысл в июле, когда планировалось форсировать Днепр и взять Смоленск. Смоленск стоял в двадцати километрах, и до него было три месяца грязи, снайперских пуль и бетонных дотов. Двадцать километров, которые не пройти.

Вернулся в блиндаж к полудню. Грязный, мокрый, с натёртыми ногами — голенища сапог при каждом шаге тёрли икры, и кожа под ними была розовой, воспалённой. Нойман подумал, что если не высушить сапоги, через неделю у него будет то же самое, что у сорока семи солдат, которых фельдшер записал в больные.

Ланге, его водитель, принёс кофе — настоящий, последнюю банку, которую Нойман берёг с августа. Пил молча, обхватив жестяную кружку обеими руками, и тепло от кружки было единственным теплом, которое он чувствовал за весь день. Печка в блиндаже не топилась — дрова мокрые, дымили так, что слезились глаза, а тяга в трубе была нулевой, потому что труба забилась сажей, а чистить некому, сапёр, который этим занимался, лежал на плацдарме с дыркой в голове.

В час пришла шифровка из штаба корпуса.

Кригер расшифровал, прочитал дважды и принёс Нойману. Лицо у него было таким, каким бывает, когда человек не знает, радоваться или нет.

— Пополнение, герр генерал. Две пехотные дивизии из Франции. 167-я и 227-я. Полнокровные, двенадцать тысяч каждая. Прибывают в район Орши в течение недели. Одна остаётся на смоленском направлении, вторая — под Ленинград.

Нойман взял листок, прочитал сам. Перечитал. Положил на стол.

— Из Франции.

— Из Франции. Оккупационные гарнизоны. Стояли в Бретани и Нормандии.

Нойман встал, подошёл к карте, висевшей на стене блиндажа. Карта была той же, что в июле, только линии на ней не двигались уже два месяца. Красные — русские, синие — свои. Между ними — Днепр, тонкая синяя полоска, которая на карте выглядела ручьём, а в жизни была рекой шириной в семьдесят метров, с течением, которое сносило понтоны, и с берегами, на которых стояли доты.

— Двенадцать тысяч, — сказал он. — Свежие, отдохнувшие, откормленные на французском масле и вине. Они приедут сюда и увидят это, — он повёл рукой в сторону входа, за которым была грязь, дождь и дорога, по которой нельзя проехать, — и через неделю станут такими же, как мы.

Кригер не возразил. Не потому что был согласен — он всегда был согласен, — а потому что это была арифметика, а Кригер уважал арифметику. Двенадцать тысяч человек в пехотной дивизии — это четыре пехотных полка, артиллерийский полк, сапёрный батальон, тыловые подразделения. Хорошо обученные, хорошо вооружённые, с полным боекомплектом и четырёхнедельным запасом продовольствия. Но без танков, без бронетранспортёров, без опыта боёв на Восточном фронте. Пехота. Чистая пехота, которая умеет маршировать, стрелять и окапываться, но не знает, что такое русский дот с метровыми стенами, русский гранатомёт, который сжигает «четвёрку» с семидесяти метров, и русская грязь, в которой тонет всё, что имеет колёса.