Громов не появлялся на вокзале. Петька Сомов ничего не сообщал. Митрич тоже молчал.
Я работал обычные дела — рутина, протоколы, один выезд по хулиганству в Заречном. Горелов работал параллельно. Мы почти не разговаривали — просто были рядом, делали своё.
Вечером, перед уходом, Горелов сказал:
— Завтра в восемь. Будь готов.
— Буду.
Я шёл домой и думал о пятнице. Об обысках. О том, что Громов спокойный — Горелов видел это на заводе. Спокойный — значит, что-то есть. Либо план, либо уверенность. Либо уже ничего не может изменить.
Дача в Малиновке. Двадцать пять километров.
Если он решит исчезнуть — когда? Сегодня ночью? Утром, до обысков?
Я зашёл в коммуналку. Нина Васильевна была на кухне — читала, с кружкой. Подняла голову.
— Пришёл.
— Пришёл. Завтра рано уйду.
— Во сколько?
— В половину восьмого.
— Поставлю чайник в семь.
— Не надо, я сам.
— Поставлю, — сказала она. Это не было предложением.
Я сел за стол. Она налила мне чай — не спрашивая.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Завтра — то самое.
Она посмотрела на меня. Долго — с тем выражением, которое я у неё видел редко. Что-то тихое и серьёзное.
— Ты готов?
— Да.
— Тогда всё будет хорошо.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю, — сказала она просто. — Но так говорят. И иногда — правда.
Мы помолчали. Я пил чай. Она читала.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Спасибо.