И я вижу, как меняется его лицо. Не сразу, не резко — но я уже выучила каждую его черту, каждый микроскопический сдвиг, и вижу, как темнеет что-то в глазах. Как будто кто-то дернул жалюзи — вжик — и все, темно.
— Привет, — говорит ровно.
Не «привет, Ника». Не «привет, маленькая» или «Синичка». Просто — привет.
— Привет, — мой голос звучит нормально, и я горжусь собой ровно полсекунды. — Можно поговорить?
Пауза. Он переглядывается с тем другом рядом, кивает ему — мол, иди, я догоню. Тот уходит, бросив на меня любопытный взгляд. Мы остаемся вдвоем — посреди коридора, между автоматом с кофе и стендом с расписанием, и вокруг люди, шум, обычный университетский понедельник.
— Слушаю, — говорит Артем.
Не «что случилось?». Не «конечно, пойдем». Слушаю.
Как на приеме у врача. Как на собеседовании. Как с чужим человеком, с которым ты никогда не спал в одном спальнике, не пил отвратительный кофе, не смотрел на туман…
— Ты… — начинаю, и горло перехватывает. — Ты не отвечаешь на сообщения. И Арс не отвечает. Я не понимаю, что…
— Мы заняты были.
— Два дня?
Он смотрит мне в глаза — и в этом взгляде все. Он знает. Он точно знает, что я чувствую. Я вижу это, как вижу стену между нами — прозрачную, стеклянную, идеально гладкую, об которую можно биться, пока не разобьешь руки, и она даже не треснет.
— Артем, если я что-то сделала не так…
— Ника, — он произносит мое имя так, будто оно тяжелое, и ему трудно его выговорить. — Мне сейчас нужно на пару. Давай… потом.
— Когда потом?
— Потом.
Он делает шаг назад. Потом еще один. Потом разворачивается и уходит — быстро, не оглядываясь, рюкзак на одном плече, и я стою, и смотрю ему в спину, и коридор вокруг меня шумит, и смеется, и живет, и мне хочется закричать, но я стою и молчу.
Потом.
Потом — это никогда. Я знаю. Все знают, что «давай потом» — это вежливое «отвали».
Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.
Автомат с кофе гудит рядом — ровно, монотонно, равнодушно.
Следующие три дня — одинаковые.
Я хожу в универ, сижу на парах, пишу конспекты. Ем в столовой — еда без вкуса, без аппетита, потому что Лиза заставляет. Возвращаюсь домой, закрываюсь в комнате, лежу на кровати. Телефон молчит.
Я больше не пишу им. После того разговора, после «давай потом» — я поняла. Нельзя бежать за людьми, которые не хотят чтобы ты их догнала…
Во вторник вижу Арса в коридоре — издалека, мельком. Он идет с какими-то ребятами, черная куртка, темные волосы зачесаны назад. Смотрит прямо перед собой. Я стою у стены, в трех метрах, и он проходит мимо — так близко, что я чувствую его парфюм, тот самый, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри, — и не поворачивает головы.
Не замечает.
Или делает вид, что не замечает.
Второе — хуже. Намного хуже.
В среду он сидит через два ряда. Один, на краю. Тетрадь открыта, ручка в руках, лицо непроницаемое. Я сажусь на свое обычное место, в середине, и два часа чувствую его присутствие — как солнечный ожог, как что-то горячее на коже, от чего нельзя избавиться.
Один раз я оборачиваюсь.