Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он замахнулся, чтобы ударить по наглой смеющейся роже, но человек с портрета в последний момент отшатнулся, перехватил трость и резким рывком втянул его в Зазеркалье. Кукольник упал на грудь, перевернулся на спину и, поскольку его не тревожили и дали осмотреться, без труда узнал обстановку своего кабинета; однако комната была не его. За столом в кресле — за его столом и в его кресле! — сидел сутулый старик и что-то писал. Видимо, старика встревожил шорох, он шевельнулся, сделав попытку посмотреть назад, но негнущаяся шея не позволила ему сделать это; тогда он начал вставать, тяжело опираясь кулаками на столешницу. Но прежде чем старик оказался на ногах и обернулся, Кукольник понял, что старик этот — он сам.

— Но это еще не все, — сказал человек с портрета, не обращая внимания на старика. — Подойди к столу и прочитай, что ты там написал.

Кукольник повиновался. На столе лежал раскрытый дневник. Он узнал свой почерк, но, прочитав пару строк, понял, что писал кто-то другой, и с опозданием увидел незначительную разницу в начертании букв. Он всегда писал легко и плавно, не задумываясь о нажиме пера, а здесь каждый штрих выдавал усилие.

— Да, этого ты пока не писал, но ничего, напишешь еще. А что до почерка, то это возрастные изменения, — сказал человек. — Напишешь, когда будешь всеми позабыт и захочешь о себе напомнить. Как миленький, напишешь... А теперь пошел прочь! — Человек подтащил его к зеркалу и, прежде чем толкнуть тростью в спину, прошептал: — А ведь тебя называли великим! Бедняга... Кто ж мог подумать тогда, что от тебя только я и останусь...

Кукольник ввалился обратно в свой кабинет, зацепился за стул и упал во весь рост. Хотел встать и даже приподнялся на локтях, но поднял глаза и увидел над собой смеющийся портрет. Видимо, наконец он понял что-то, потому что вдруг издал дикий утробный стон и ткнулся лбом в ковер.

Когда за пять минут до полуночи камердинер осторожно за глянул в кабинет, Кукольник спал на полу, свернувшись калачиком, и лицо его было мокро от пьяных слез. Камердинер позвал лакея, и вдвоем они перенесли поэта в постель.

Ровно в полночь гроб с телом Пушкина положили на устланную соломой телегу, обернули рогожей и в сопровождении жандармов повезли в последнюю дорогу.

ПОЦЕЛУЙ

1838 г. Александр Полежаев

Полежаев умирал.

Большую часть времени он находился в забытьи, однако услышал, как врач сказал кому-то: «Этот не жилец, завтра отойдет». Вечером того же дня пришел священник, соборовал его. Полежаев ощутил на губах вкус елея, открыл глаза. Было, вероятно, что-то такое во взгляде его, что заставило священника отшатнуться. После священник долго топтался возле кровати, бормотал неясно и, наконец, растворился в воздухе, будто был порождением бреда.

Наступила ночь — последняя ночь неудавшейся жизни. Рядом зашелся в натужном кашле сосед, звякнула склянка с питьем, прошаркали чьи-то ноги. Солдатская туберкулезная палата полнилась обычными госпитальными звуками, но они не мешали Полежаеву думать. Точнее, ему только казалось, что он думает; на самом же деле все мысли облекались в одну нехитрую фразу: «Лучше бы совсем не появляться на свет...»

Он родился сыном помещика Леонтия Струйского, знаменитого на всю Пензенскую губернию пьяным распутством, и крепостной Аграфены Федоровой; потом стал сыном крестьянина Герасима Афанасьева, ибо оказался записан за его семьей; потом мать выдали за саранского мещанина Ивана Полежаева, и он превратился в Полежаева. Но мещанин Иван Полежаев сгинул без следа, мать умерла, и Струйский взял его к себе — впрочем, поселил с дворней и к своей особе близко не подпускал.

В двенадцать лет его отправили учиться в московскую гимназию и определили в имевшийся при ней пансион. Здесь он начал писать стихи и по прямой дороге оказался на словесном отделении университета. Порядки университета, у многих вызывавшие сравнение с тюрьмой, показались ему воплощением свободы. Наконец, он поверил в лучшую судьбу! Мнилось: жизнь впереди будет безоблачна: но туг пришла весть из Пензы: отец убил в запойном припадке дворового и стараниями либерального Сперанского^{86} сослан в Сибирь: вслед за этим пересох денежный ручеек из отцовского имения. Пришлось подать заявление о невозможности продолжать учебу «по встретившимся обстоятельствам», однако через месяц все устроилось — братья отца договорились о содержании незаконнорожденного племянника. Он окончил университет и ждал получения соответствующего свидетельства, когда случилось самое страшное, что поломало жизнь навсегда, безвозвратно...

Но Полежаев уже не жалел ни о чем. Он просто ждал конца.

Под утро он забылся, и ему приснился сон.

Душу отставного полковника Ивана Петровича Бибикова доставили в Независимый Суд при Канцелярии Сильных Мира Сего фельдсвязью. Полковник скончался только что, и потому душа, не привыкшая еще к своему новому положению, сохраняла форму человеческого тела: в очертаниях ее угадывался даже воротник сюртука, — видимо, быть голой казалось душе неприличным. Судья вновь прибывшей не обрадовался и нелестно подумал о демонах из приемника-распределителя, которые вместо того, чтобы разбираться самим, косяками направляют души в Суд; однако ему не оставалось более ничего, как приступить к изучению материализовавшегося на столе пухлого дела.

С первых же страниц судья понял, что жил Бибиков путано и натворил множество глупостей. Это означало невозможность решить судьбу полковничьей души малыми усилиями. Настроение судьи совсем испортилось, и он приобрел сходство с грозовой тучей — буквальное, надо заметить, сходство, поскольку не имел никакой строго определенной формы и в нормальном состоянии духа больше всего напоминал слабо окрашенный сгусток газа.

— Я должен ввести вас в курс происходящего, — сказал он, с отвращением вглядываясь в колышущуюся перед ним душу и замечая у нее там, где у людей обычно бывают ноги, очертания домашних туфель с немного загнутыми носами. — Вам вменяется в вину вмешательство в компетенцию Канцелярии, связанное с делом поэта Александра Полежаева. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну только правду, но в то же время не обязаны свидетельствовать против самой себя. Следовательно, вы можете не отвечать на некоторые вопросы и даже хранить полное молчание. Однако для ускорения дела я бы советовал вам этим нравом не пользоваться, ибо добьетесь вы лишь неблагоприятного впечатления о себе. Вы имеете право затребовать любую душу, которая захочет свидетельствовать в вашу пользу, но злоупотреблять этим правом я бы вам тоже не советовал, ибо привлечение дополнительных свидетелей затянет дело, но на конечное решение вашей судьбы вряд ли повлияет. Мой вам дружеский совет: признайте свою вину и покайтесь...

— В чем же меня обвиняют конкретно? — прервала слово излияние судьи душа полковника. — Если даже я каким-то образом и вмешался в дела Канцелярии, то замечу, что, будучи жив, я о ее существовании не подозревал...

— Незнание не является оправданием, — быстро вставил судья. — Кроме того, замечу, что слово «душа» женского рода и поэтому следует говорить не «вмешался» и «подозревал», а «вмешалась» и «подозревала». О полковнике Бибикове вам надлежит говорить в третьем лице — вы не должны впредь отождествлять себя с ним. Таковы правила... А что до конкретных обвинений, то вы о них сейчас узнаете. Итак... Я открываю слушание дела по обвинению души Бибикова Ивана Петровича во вмешательстве Бибикова Ивана Петровича в компетенцию Канцелярии, выразившемся в стремлении изменить установленный и записанный в Книгу Судеб порядок жизни поэта Полежаева Александра Ивановича. Прошу, — обратился он к секретарю Суда. — зачитать характеристику Бибикова.

— Бибиков Иван Петрович, земной срок шестьдесят восемь лет, при жизни отличился на разных поприщах и отмечен многими наградами, — бодро затараторил секретарь, переливаясь всеми цветами радуги. — В 1826 году зачислен в жандармский корпус, несколько позже переведен в Третье отделение. Имел личное поручение от генерал-адъютанта Бенкендорфа Александра Христофоровича, родственником коего являлся, наблюдать за тогдашними московскими литераторами. Свел знакомство со многими из них и был принят своим в их среде, чему способствовала его собственная склонность к стихосложению. Сыграл важную роль в судьбе поэта Полежаева, в связи с чем привлек к себе внимание Канцелярии Сильных Мира Сего. Позже, однако, когда изменения в судьбе вышеупомянутого поэта Полежаева, происшедшие при активном участии Бибикова, получили одобрение Канцелярии, а сама измененная судьба Полежаева была сочтена достойной записи в Книгу Судеб, Бибиков проявил непоследовательность в отношении вышеупомянутого поэта и своими действиями вошел в противоречие с записью в Книге Судеб.

Секретарь умолк.

— Вот так-то, подсудимая, — сказал судья. — Вина ваша очевидна. Поэтому еще раз настоятельно предлагаю признать предъявленное обвинение, а я, в свою очередь, назначу вам минимальное наказание. Но рукам?

Последнее, если учесть отсутствие рук, как у судьи, так и у подсудимой души, выглядело немного странно. Но душа Бибикова была настолько взволнована, что не обратила на это внимания.

— Я еще раз повторяю и прошу Независимый Суд иметь это в виду, — сказала она, — что не знал ничего ни о Канцелярии, ни о Книге Судеб. Одновременно я признаю, что нанес серьезный ущерб поэту Полежаеву, и готов понести за это заслуженное наказание. Меня же, как я понимаю, судят только за непоследовательность.

— Вы понимаете не совсем правильно, — Судья постарался выглядеть максимально доброжелательным и сделал вид, будто не заметил, что душа опять говорит о себе в мужском роде и отождествляет себя с полковником Бибиковым. — В непоследовательности нет ничего предосудительного, если она не нарушает правил, установленных Канцелярией.

— В таком случае я не признаю себя виновным, ибо всегда руководствовался интересами Отечества, которые выше любых правил...

— Ну что ж... — Судья сделался усталого серого цвета. — Коль скоро вы не желаете заключить с правосудием договор, устраивающий все стороны, я вынужден приступить к опросу свидетелей. Будьте добры, — обратился он к секретарю, — пригласите пребывающую на покое душу, прежде бывшую в теле Шишкова Александра Семеновича.

Секретарь приоткрыл дверь, выкрикнул требуемую душу, подождал, пока она влетит в комнату, и зачитал:

— Шишков Александр Семенович, прозаик, поэт, критик, а также адмирал и герой морских сражений. В момент исследуемого эпизода преступной деятельности Бибикова являлся президентом Российской академии, министром народного просвещения и главой Цензурного ведомства.