Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кукольник медленно, с достоинством, повернулся на голос, но там, где он ожидал увидеть девушку, уже стоял усатый квартальный.

— А вы слышали, Нестор Васильевич, о стихотворении Лермонтова на смерть Александра Сергеевича? — подступил к нему Мокрицкий.

— Слышал, — коротко ответил Кукольник, не желая далее развивать эту тему.

Против самого стихотворения и мыслей, высказанных в нем, он не имел почти ничего, но фамилия автора вызвала у него непроизвольную гримасу. Год назад, когда на российских сценах гремела его пьеса «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», для удобства называемая всеми просто «Скопиным», этот корнет лейб-гвардии Гусарского полка написал эпиграмму, которая разнеслась по городу:

С тех пор эпиграмма и фамилия гусара позабылись, а вон как вышло — прославился гусар и напомнил о себе.

— Согласитесь, Нестор Васильевич, что стихи Лермонтова наполнены необычайной силой и свидетельствуют нам о явлении нового большого поэта, — не унимался Мокрицкий. — Свято место пусто не бывает...

От необходимости отвечать Кукольника избавили жандармы.

— Посторонитесь, посторонитесь, господа, выровняйте линию, — монотонно бубнили они, раздвигая проход.

Кукольник воспользовался случаем, отодвинулся от Мокрицкого и оказался по правую руку Бенедиктова.

— Отрадно, что митрополит Серафим разрешил церковные похороны^{82}, — произнес он тихо. — Я слышал, этому немало содействовал граф Григорий Александрович Строганов. Говорят, граф проявляет большое участие в делах семьи покойного, но считает при этом, что противник Пушкина невиновен и тоже в своем роде жертва...

— Идут, — сказал Бенедиктов и перекрестился, задевая его острым локтем.

Кукольник поднял глаза и увидел, что из дверей церкви уже выносят тело. Он успел разглядеть несших гроб Жуковского и Крылова, но тут прямо под ноги процессии упал, сотрясаясь в рыданиях, какой-то человек, и произошла заминка; когда человека подняли, Кукольник узнал князя Петра Вяземского. И сразу вспомнил, как три года назад на обеде у князя Никиты Трубецкого его уговорили сесть за фортепьяно: сыграв и возвращаясь на свое место, он увидел, что Вяземский шепчет на ухо Пушкину, и скорее догадался о сказанном по движению губ, чем услышал: «Il bredoille en musique comme en vers^{83}»

Вяземского оттащили в сторону. Кукольник перевел взгляд на людей, стоявших напротив, через освобождаемый для гроба коридор, увидел плачущие лица и сам промокнул глаза. «Глуп Мокрицкий! Если бы не был дурачок, то заслуживал бы наказания за бестактность. Надо же, ах ты Боже мой: свято место пусто не бывает! Но он прав, по сути прав. Не бывает, опоздали-с, господин Лермонтов...»

Гроб пронесли по площади и завернули во двор, где находился заупокойный подвал церкви: там телу следовало находиться вплоть до отправки на место захоронения, в Псковскую губернию. Когда гроб скрылся в воротах, по площади пронесся вздох и наступила томительная тишина. На исходе паузы, не желая далее участвовать в общих разговорах, Кукольник поспешил попрощаться:

— До свидания, господа. И не забудьте: послезавтра среда, так что, как обычно, у меня...

Едва обвыкнув в столице после украинской провинции, он завел правило устраивать по средам большие приемы. В квартире у Синего моста всякую неделю собиралось по двадцати, а то и более человек — чиновники императорской канцелярии, офицеры, студенты, а в последнее время все чаще люди искусства. Чего стоят хотя бы имена Карла Брюллова и Глинки! Весьма приятно было как-то услышать от министра народного просвещения Сергея Семеновича Уварова^{84} лестные слова об их тройственном союзе. «Почитатели вашего таланта, дорогой Нестор Васильевич, — сказал Уваров, — полагают, что эта дружба представителей поэзии, живописи и музыки будет иметь положительное влияние на развитие общественного вкуса». Сомнительно, чтобы Пушкин когда-нибудь слышал такое от высшего чиновника, устами которого говорит правительство...

Но Пушкин умер, Пушкина больше нет, и он, Кукольник, теперь бесспорно первый поэт России. В соперниках разве что Бенедиктов, но куда уж Бенедиктову против него...

Кукольник обмакнул перо в чернильницу и быстро, без единой помарки записал в дневнике: «Пушкин умер, и я, будучи христианином, не могу радоваться этому. Однако мне трудно забыть, что он был злейший враг мой: сколько обид, сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес — и за что? Я никогда не подал ему ни малейшего повода, хотя не был поклонником его таланта. Сказать по правде, я находил талант Пушкина весьма обычным и не разделял восторги многих. К тому же человек он был неуживчивый, о чем со всей очевидностью свидетельствует заключительная история его жизни. В последние годы он чувствовал, как шатается пьедестал, на который возвели его наши аристократы от поэзии, оттого бесился и наносил окружающим обиды. Я прощаю ему прегрешения против меня. Теперь у Пушкина иной судия. Мир его праху!»

Кукольник спрятал тетрадь в стол, потянулся в кресле и встретился глазами со своим портретом кисти Карла Брюллова. Художник изобразил его в темном, наглухо застегнутом пальто, в цилиндре и с тростью в руках. Великолепно удались глаза: взгляд одновременно пронзительный и скучающий. Брюллов тонко уловил сходство модели с Байроном, о котором первым сказал в «Библиотеке для чтения» Осип Сенковский. И точно: наружность романтическая — есть в нем нечто... Кукольник прищелкнул пальцами. Вот что странно: если подойти по справедливости, его черты, каждая сама по себе, мало привлекательны — долговязая неуклюжая фигура, непропорционально большие руки с тонкими, как у скрипача, пальцами, маленькая голова на длинной шее, толстые губы; хороши разве что темные волосы, падающие на лоб, да живые черные глаза. Но то, что по отдельности способно оттолкнуть, в совокупности создает неповторимый облик. Недаром Карл Павлович так упрашивал его позировать, и недаром же портрет, которому не больше трех месяцев, уже столь известен в обществе. Не раз и не два к нему приходили люди только затем, чтобы взглянуть на творение кисти Брюллова...

Кукольник позвонил в колокольчик. Вошел слуга.

— Я вчера распорядился насчет шампанского, чтобы припасли вдвое больше обычного. Пойди узнай, исполнено ли. Да вели подать мне сюда чай!

Потом плотнее запахнулся в халат и закурил сигару. Заботы о шампанском были неслучайны. Так уж повелось, что его среды, в отличие от принятых в иных домах Санкт-Петербурга вторников, четвергов, пятниц ets., никогда не обходились без крепких возлияний, а сегодня к тому ж вечер ожидался sans dames — разве что Глинка привезет Воробьеву. Да и сам он с ранних лет дружил с вином, чем не раз давал повод для насмешек соученику по Нежинской гимназии Гоголю.

Кстати, вот о ком он забыл — еще один претендент на русский литературный Олимп! Нашлись же безумцы, узревише небывалый талант в авторе провалившееся «Ревизора»! И ведь как странно складывается: за одними партами сидели, у одних и тех же профессоров учились, вмесят играли на гимназической сцене в пьесах Фонвизина и Озерова, а вкусы с младых ногтей разные — точнее, о вкусе Гоголя говорить не приходится, раз сочинил он и всерьез навязывал театру фарс, недостойный искусства. Кое-что, впрочем, объясняет незнание Гоголем языков, тогда как сам он читывал по-французски, по-немецки, по-итальянски и знакомился с лучшими образцами литературы не в пересказе бездарных толмачей. Не по безграмотности ли Гоголь боготворил Пушкина?

Кукольник усмехнулся, вспомнив, как однажды, еще в гимназии, они схватились с Гоголем из-за «Бориса Годунова». Гоголь, распаляясь, кричал, что Пушкин гений и этой драмой превзошел все, бывшее прежде, а Кукольник со спокойной логикой доказывал, что «Борис Годунов» просто дрянь да к тому ж непригоден для сцены. Чуть до драки не дошло, и дошло бы, если бы не пожалел он в последний момент хилого золотушного Гоголя, — а зря пожалел...

Так за воспоминаниями и размышлениями он провел часа два, потом вздремнул немного, а там уж и обед подоспел — по средам садился за стол рано, чтобы к ужину, когда будут гости, в меру проголодаться...

Первым, раньше обычного срока, пришел студент Академии художеств Иван Айвазовский, скромно направился в угол. По всеобщему отзыву Айвазовский обещал вырасти в живописца первой величины, и Кукольник ему немного покровительствовал, даже купил за хорошую цену два его небольших морских пейзажа, и деньги эти пришлись молодому художнику, ходившему в обносках, очень кстати. Кукольник велел подать ему закуски и присел рядом — спросил, что нынче нового в Академии. Айвазовский ответил, что студенты огорчены гибелью Пушкина...

— Да вы ешьте, ешьте, ветчины возьмите! — прервал его на полуслове Кукольник и встал, чтобы распорядиться по хозяйству.

Через полчаса после Айвазовского явились актеры Петр Каратыгин и Николай Дюр; только Кукольник перемолвился с ними парой слов, как гости повалили валом. Приехали один за другим чиновники 2-го отделения императорской канцелярии, где Кукольник был столоначалыгиком, Овсянников и Крупнов, директор московских императорских театров писатель и драматург Михаил Загоскин, поручики лейб-гвардии Уланского полка Александр Меринский и Михаил Апраксин, писатель и журналист Фаддей Булгарин, переводчик «Фауста» Эдуард Губер, Карл Брюллов со своими учениками Мокрицким, Корицким и Гороновичем, скульптор, живописец и медальер граф Федор Петрович Толстой, Александр Брюллов, Осип Сенковский, известный читателям под псевдонимом барон Брамбеус, Глинка вместе с оперным басом Осипом Петровым и певицей Авдотьей Воробьевой, академик живописи Федор Бруни, хотя и не закончивший еще своего «Медного змия», но уже прославленный им...

Кукольник не успевал раскланиваться и говорить любезности, ни с кем, впрочем, не задерживаясь подолгу. И при этом будто наблюдал за собой то справа, то слева, то откуда-то сверху: вот он улыбнулся, вот согнулся в поклоне, вот распрямился, тряхнув свисающей на лоб прядью. Ему приятно было ощущать себя центром и хозяином всего, что происходило вокруг, — настолько приятно, что, обычно тяжеловесный в общении, он порой даже начинал резвиться и чуть ли не вальсировать по гостиной, быстро перебегая от одного предмета мебели к другому и успевая одновременно участвовать сразу во всех разговорах.

Совершив несколько туров от фортепьяно к креслам, от кресел к овальному столу красного дерева, от стола, успев по дороге потрогать нервными пальцами спинки всех стульев, опять к фортепьяно, Кукольник остановился подле гигантского красного дивана, на котором обосновались художники. Семь человек чинно устроились рядком, причем крайние, чтобы видеть и слышать сидящих посередине Бруни и Карла Брюллова, сидели боком. «То ли будет здесь после застолья», — усмехнулся про себя Кукольник.