Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И раз уж Петру Андреевичу это угодно, в его собственном обличье, — вставил Михаил Юрьевич.

— Таких случаев хватает, — заговорил Тургенев, как будто и не спал, а принимал в беседе живейшее участие. — Людовик XVIII в своих «Воспоминаниях» сообщает со слов фрейлин Екатерины Великой о призраке императрицы. Сперва фрейлины приняли призрак за Ее величество, прошедшую в тронную залу, и каково же было их изумление, когда из спальни послышался колокольчик государыни, которым обыкновенно призывалась дежурная прислуга! Фрейлины бросились в спальню и увидели государыню лежащей на кровати. Екатерина заметила их смущение, заставила рассказать подробности происшествия и сама отправилась в тронную залу посмотреть на происходящее. А там на троне другая Екатерина!.. Что был тот призрак, как не курьер?

— Этот рассказ я слышал не единожды, — сказал Дашков. — И как будто бы, княгиня, обратился он к Голицыной, — одной из тех фрейлин была ваша бабушка?

— Вы правы. — la princesse Nocturne улыбнулись

— И что же, как вы думаете, этот курьер хотел понести до императрицы? — спросил Вяземский.

— Это был знак из тех, что поддается расшифровке. — Тургенев подавил зевок. — Два дня спустя апоплексический удар прекратил жизнь Ее величества.

— Хорошие возникают аналогии, коль скоро мне вы тоже предрекаете встречу с курьером-призраком, — сказал Вяземский мрачно.

— Что-то подсказывает мне, князь, — сказала Голицына, — что жить вы будете долго, дольше нас всех, и, значит, если курьер явится к вам, то вовсе не по вашу душу, а с мартирологом, перечнем ваших потерь.

— Не проклинайте, княгиня! Представьте, каково мне будет с этим знанием. Всех пережить — значит умереть прежде смерти. И к тому же не понимаю: с какой стати именно ко мне должен явиться этот курьер?

— Вы сами напросились! — тряхнула локонами Голицына. — У каждого своя Голгофа, князь!

На ее слова наложился храп Тургенева. Но не было уже Пушкина, чтобы громко расхохотаться.

Несколько томительных секунд протекли в полном молчании. Потом, как бы разрушая всеобщую неловкость от далеко зашедшего шутливого — и шутливого ли? — разговора, гости начали шумно прощаться.

Вяземский сел в свой экипаж. Странное пророчество княгини, совпадавшее с самыми черными его мыслями, не шло из головы. Скрываясь в глубине экипажа, он видел, как карета Голицыной проехала мимо; по губам la princesse Nocturne скользила улыбка. Княгиня, княгиня — откуда она знает?!

— На Большую Миллионную! — приказал он кучеру.

На Большой Миллионной, неподалеку от Мраморного дворца, жила Голицына.

Ехать было всего ничего, но почему-то дорога показалась ему длиннее, чем обычно. Марсово поле всегда проезжали за минуту-другую, а тут оно тянулось и тянулось. Вяземский прикрыл глаза и увидел себя в Иерусалиме, на горе Голгофе, — никогда не был в святых местах, но сразу их узнал.

И вышел ему навстречу священник с поминальным списком.

В ужасном предчувствии Вяземский вскрикнул. За окном кареты по-прежнему проносилось Марсово поле.

И отовсюду раздался его собственный голос, читающий стихи, которые еще не написаны:

За окном не кончалось Марсово поле.

И священник произнес заупокойную молитву. И был зачитан поминальный список... Жена Вера Федоровна, дети — четыре сына и дочери Прасковья, Надежда, Мария; друзья — Карамзин, Дмитриев, оба Пушкиных, Грибоедов, Давыдов, Баратынский, Кюхельбекер, Бестужев, Батюшков, Жуковский, Дашков, Тургенев, Орлов и многие, многие, многие...

И скрипучий голос пережившего всех старца — тоже его голос — прочитал другие еще не написанные стихи:

— Пифия! - закричал Вяземский и схватился за голову. Когда отнял руки, увидел, что карета стоит у особняка Виельгорских.

— Слава Богу — померещилось... Слава Богу — только померещилось, — пробормотал он и сказал кучеру: — Трогай... домой, домой...

А в доме его, близ Аничкова моста, в этот миг засветились окна запертого снаружи кабинета.

ПЛЕННИК

1836 г. Александр Бестужев

В середине августа 1836 года из стоявшего в Гаграх 5-го линейного Черноморского батальона исчез подпоручик Козмин, бывший кавалергард, сосланный на Кавказ за убийство на поединке своего товарища по полку. Поутру он выехал за ворота крепости размять лошадь, а вечером лошадь вернулась одна. Никаких подробностей происшедшего с ним в крепости не знали, но со всей уверенностью подозревали горцев. Ждали, что скоро, как уже бывало не раз, сообщат они, что подпоручик находится в плену, и потребуют выкуп. Но проходил день за днем, а о Козмине не было ни слуху ни духу. Тогда решили предпринять поисковую экспедицию, а если она не принесет удачи, взять заложников и открыть торг с их родственниками, коим не останется ничего, как самим искать Козмина, — при условии, конечно, что они хотят видеть своих близких здоровыми и невредимыми.

Заложники, три брата-погодка, сыновья местного князька, были захвачены без труда; при том вышла промашка: князек был мирный, ни в чем предосудительном не замеченный. Но когда это выяснилось, отступать было поздно; посланцам князька сказали, что юношей отпустят только в случае выдачи подпоручика или уж на худой конец, если Козмин мертв, в обмен на его тело. Но и это не помогло — через месяц стало ясно, что горцам о Козмине ничего не известно. Тогда братьям назначили порку, резонно рассудив, что после отсидки за решеткой они вряд ли станут друзьями русского воинства и в будущем принесут немало вреда; таким образом, их наказывали за предстоящие вины. Накануне экзекуции к крепости приходила мать заложников и выла под стенами целую ночь, пока свои же не утащили ее куда-то. А наутро экзекуция была отменена; у гарнизонного начальства хватило в последний момент ума притушить страсти. Как замять эту историю, однако, никто не знал, и она еще обещала аукнуться.

В день несостоявшейся экзекуции прапорщик Александр Бестужев, известный читающей России как Марлинский, получил наконец ответ на свое прошение о переводе в гражданскую службу, написанное в надежде на высочайшее дозволение целиком посвятить себя литературе. Царь начертал резолюцию: «Не Бестужеву с пользой заниматься словесностью; он должен служить там, где сие возможно без вреда для службы». Когда до Бестужева донесли мнение Его величества, он только криво улыбнулся — что и говорить, готовился к такому исходу.

Однако позже, когда остался один, дал волю чувствам. Он стоял на морском берегу и кричал в чернеющее пространство проклятья. В глазах накопились слезы, и унять их было невозможно; слезы стекали по щекам, застревали в усах и капали, капали с подбородка. Потом он опустился на гальку и колотил по ней кулаками, пока не разбил их в кровь, и снова кричал, проклинал — и царя, и свою судьбу, и бессловесную свою страну. Нет, он все-таки не был готов к такому исходу...