Печать на чьём-то приговоре.
— Ты пришла? Зачем?
Была ночь, бархатная. Серп луны отливал золотом, крупные яркие звёзды на небе напоминали маленькие лампочки.
— Тебе скучно стоять одному... — чуть слышно ответила она.
Трава вокруг тихо шелестела — тёплый ветерок шевелил стебли, и от них исходил запах меда и чего-то пряного.
— Ты уже так хорошо говоришь... — ладонь коснулась нежной девичьей щеки. — Скоро ты сможешь обрадовать отца... Но почему ты такая грустная?
— У меня болит сердце, — тихо прошептала Сейлемез.
— Что такое? — встревожился её собеседник.
— Оно ждёт беду, — маленькие руки девушки поймали его ладонь и прижали к груди, мягкой, тёплой, вздымающейся; у неё была маленькая грудь, но высокая и упругая. Пальцы мужчины слегка согнулись, захватывая ткань одежды девушки, но тут раздалось её тихое «нет» и девушка слегка отступила.
— Прости, — прошептал он... — Я не хотел... До чего же ты хорошенькая... Я не могу нарадоваться, когда вижу тебя... Бесимэ, ты согласишься стать моей женой?
— Да... — она осторожно поднырнула мужчине под руку и прижалась к нему всем телом. — Я хочу этого... Ты так ласков со мной... Это так хорошо.
— Бедная крошка... — было слышно, как он слегка вздохнул. — Мне даже стыдно перед тобой: я ощущаю себя каким-то обманщиком. Я ведь ничего особенного не делаю...
— Ты научил меня снова говорить. Ты гладишь меня по голове, — серьезно ответила она. — Ты целуешь меня, и мне становится очень хорошо.
— Я люблю тебя... И всё равно я чувствую себя обманщиком — ведь такую, как ты, должны ласкать и любить, ты создана для этого. Я даю тебе лишь сотую часть того, что принадлежит тебе по праву, а что беру взамен? Бедная моя малышка... милая моя малышка...
Губы шевелятся возле её уха и касаются кожи, девушка вздрагивает и ещё сильней прижимается к мужчине.
— Ещё, — просит она, когда он перестаёт целовать её в шейку, трогательно-нежную в слабом лунном свете. — Пожалуйста...
— Но что будет, если об этом узнает твой отец? — шепчет он.
— Мы ещё нужны ему.
— Ему нужна ты. Меня же он может выгнать... Это — в лучшем случае.
— Ты — медик. И хороший медик, — возражает она. — Он ни за что не выгонит тебя...
— Милая... — снова жарко шепчет он, и снова его губы жадно припадают к нежной коже. — Я приду во время твоего дежурства, хорошо?
— Приходи всегда, — шепчет она и замирает. Ей хорошо и сладко, а ещё немного и страшно: вдруг узнает приёмный отец? Но от этого только теплее становится на сердце... Она рискует — значит, искренне любит. Он рискует — значит, тоже любит по-настоящему. А есть ли что-либо в мире приятнее любви?
— Он не догадается, — снова чуть слышно произносит Сейлемез, «та, которая не говорит». — Я нарочно делаю вид, что мне нравится Хамид.
— А он тебе нравится? — в голосе мужчины звучит нотка ревности.
— Он красивый, но ведь меня любишь ты, и мне плохо без тебя, — серьезно отвечает девушка и стискивает зубы, чтоб не вскрикнуть — так сильно обнимают её мужские руки...
Где-то неподалеку поет одинокая ночная птица, тоненько, жалобно.
Месяц отливает золотом.
Ласково дует лёгкий ветерок.
Что ещё нужно влюблённым для счастья!
— ...Итак, ты вспомнил почти всё, Люк, — сказал врач. — Но теперь у тебя должны возникнуть ко мне кое-какие вопросы.