Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

Он попробовал. Первый вдох вышел рваным, судорожным. Второй — чуть ровнее. Третий — почти глубокий. Я считал вслух, монотонно, как метроном, и видел, как его скрюченные пальцы медленно и неохотно начинают разжиматься.

— Хорошо. Именно так. Не останавливайся, — кивнул я.

В этот момент вернулась Мышь. В одной руке у нее была кружка кипятка, обернутая тряпицей. В другой — щепотка серой крупной соли и ложка. Мышь протянула обе руки молча, словно ассистентка, подающая хирургический инструмент.

Я бросил соль в кипяток, размешал ложкой. Потом достал из-за пазухи то, что таскал с собой уже несколько дней: маленький узелок из тряпицы — мой неприкосновенный запас трав для всяких экстренных случаев. Развязал. Внутри, помимо всего прочего, — щепотка сушеной ромашки и несколько кусочков толченого корня алтея. Немного. Ровно столько, чтобы хватило на один серьезный случай. Вот этот случай и наступил.

Ромашка полетела в кружку. За ней — алтей. Я прикрыл горловину ладонью, давая хотя бы немного запариться. Потом приказал Мыши непрерывно помешивать готовящийся настой.

Теперь кирпичи.

Я взял первый — тяжелый, горячий даже через полотенце — и приложил к пояснице Афанасия, туда, где его рука давила минуту назад. Прямо через ливрею — ткань была достаточно тонкой, чтобы пропустить жар.

— Держите, — сказал я. — Прижимайте. Крепко.

Его рука — крупная, дрожащая — легла на кирпич и прижала к пояснице. Я подсунул второй кирпич под низ живота, ниже пупка, напротив области, где мочеточник входил в мочевой пузырь.

Тепло. Глубокое, проникающее. Оно делало то, чего не могли сделать ни слова, ни массаж: расслабляло гладкую мускулатуру протока, расширяло его, давало камню пространство для движения. Пусть не сразу. Но давало. Медленно, но верно.

— Пейте, — я забрал у Мыши кружку, и поднес к губам Афанасия. — Маленькими глотками. Не торопитесь.

Афанасий глотнул горячего солоноватого отвара и поморщился. Потом глотнул еще. Ромашка должна была снять спазм изнутри, алтей же обволакивал стенки протока, а соль восполняла то, что кучер потерял с потом.

Тем временем я положил обе руки ему на поясницу — по сторонам от кирпича — и начал работать.

Я знал — со стороны это выглядело странно: мальчишка-сирота стоит на коленях в пыли и давит большими пальцами на спину взрослого мужчины, словно тесто месит. Но мои пальцы знали то, чего не знал ни один лекарь в округе. Точки. Узлы. Перекрестки нервных путей, от которых мускулатура внутренних органов получала команды — сжаться или расслабиться. Константин Радомирский еще студентом изучал карты в анатомических атласах Императорской медицинской академии, куда его пускали по личному разрешению ректора. Тогда это было просто любопытством. Сейчас стало инструментом.

Я нашел первую точку — между двенадцатым ребром и гребнем подвздошной кости, слева от позвоночника — и надавил. Глубоко, ровно, удерживая давление.

Афанасий дернулся. Втянул воздух.

— Терпите, — сказал я. — Будет неприятно. Потом станет легче.

Я работал молча, методично, переходя от точки к точке. Поясница. Крестец. Косые мышцы живота. Каждое надавливание — как ключ в замке: правильное место, правильная сила, правильное направление. Я чувствовал под пальцами каменные, сведенные спазмом мышцы — и чувствовал, как они поддаются. Не сразу. Не все. Но поддаются.

При этом я продолжал говорить. Частично — для Афанасия, который должен был слышать не столько слова, сколько успокаивающие интонации. Но в основном для тех, кто стоял за моей спиной и наблюдал.

— Камень в почке сдвинулся, — комментировал я ровно, не прекращая работы. — От тряски на мостовой. Он маленький, но острый. Царапает проток, пока движется. Отсюда — боль и кровь. Тепло расширит мускулатуру, травы снимут спазм, камень либо выйдет сам, либо вернется на место, где больше не будет причинять страдания. Главное — не паниковать. Дышать ровно. Пить много теплой воды. Это не смертельно. Это больно, но не смертельно. Это пройдет.

Последние слова — «не смертельно», «пройдет» — я произнес чуть громче. Для нее. Для Анны Дмитриевны, которая стояла сейчас на крыльце и боялась лишний раз вздохнуть.

Прошло пять минут. Семь. Десять.

На двенадцатой минуте дыхание Афанасия изменилось. Свист ушел. Вдохи стали глубже, ровнее, с долгими выдохами — не через стиснутые зубы, а через полуоткрытый рот. Его тело, скрученное до этого в тугой узел, начало распрямляться. Медленно, как разжимается кулак.

На пятнадцатой минуте он разжал челюсти.

— О-ох… — выдохнул он. Длинный, дрожащий, бесконечно усталый выдох, как у человека, который долго нес непосильный груз и наконец сбросил его на землю. — Отпускает…

Я снял руки с его поясницы. Пальцы ныли, но это было привычное, рабочее ощущение.

— Пейте еще, — я снова поднес кружку. — Все допейте. До дна.

Он допил. Руки тряслись, и часть пролилась на ливрею, но он допил. Потом осторожно, очень осторожно, опираясь одной рукой на подножку кареты, а другой — на мое подставленное плечо, приподнялся. Сел. Бледный. Изможденный. С мокрым от пота лицом и красными, воспаленными глазами. Но — живой. Боль, хоть и не до конца, но ушла. Я видел это по его лицу. Где-то глубоко внутри еще тянуло, ныло, беспокоило, но та страшная, скручивающая, лишающая рассудка агония отступила.

— Слава тебе, Господи, — прошептал Афанасий. Голос у него был сиплый, севший. — И тебе, парень… спасибо.

Он посмотрел на меня. В его глазах — мутных, усталых, еще не вполне вернувшихся из того места, куда загоняет человека настоящая боль, — стояла такая простая, такая бесхитростная благодарность, что я на мгновение отвел взгляд.