Айрис смеется.
– Красивый, – признаю я, возвращаясь к шару.
Даже при тусклом свете видна слабая радуга.
Айрис почтительно кивает. Я смотрю на ее тонкий профиль, четкие линии лица и замечаю некоторую перемену. Улыбаясь, она излучает уверенность, какой я в ней еще не видела.
– Айрис, хоть ты и боишься выходить из дома, тебе не хочется иногда оказаться вдали от Гардбриджа? Ты так молода. Жизнь может дать тебе семью, а я вижу, как много значат для тебя дети.
Она не вздрагивает, должно быть, давно научилась обороняться от подобных вопросов.
– Этого не будет.
Я намеревалась продолжить разговор, но ответ Айрис прозвучал финальным аккордом. Она закрывает шкатулку и запирает замок. Мы идем обратно, собирая юбками пыль. Перед уходом я оборачиваюсь: в комнате необычная тишина, а за окном ворон, уставившийся на меня черным глазом.
Вернувшись в относительное тепло гостиной и увидев миссис Норт, уютно постукивающую спицами, я испытываю облегчение. Айрис садится и уносится мыслями в даль.
– Шар прекрасен, не правда ли? – спрашивает миссис Норт.
Я соглашаюсь, хотя меня не покидает ощущение, будто я прикоснулась к чему-то неземному. Я беру нитку и, прежде чем вдеть ее в стеклянную бусину, намазываю кончик воском.
– Слышала, Эдвард начал тебя писать, – говорит Айрис.
– Да, мне пришлось сидеть неподвижно много-много часов. – Я смотрю на портрет Эви, висящий над камином. – Это намного труднее, чем я думала. – Я вспоминаю другие портреты в доме, и мне приходит на ум, что модели, наверно, позировали Эдварду без особого удовольствия. – А как высиживала Эви? И Джейкоб? Ведь Эдвард писал его, когда он был совсем маленький.
– Не помню, чтобы Эви жаловалась, – говорит Айрис.
– А Джейкоб?
Повисает долгое молчание.
– Наверно, всем детям трудно сидеть тихо долгое время. Они не созданы быть терпеливыми.
Значит, Джейкоб не хотел позировать. Выходит, Эдвард изобразил именно недовольство сына тем, что его заставили принять определенную позу и запретили ее менять. Интересно, как бы реагировал Джон на такие запреты.
Миссис Норт меняет тему.
– Что он на вас надел?
– На мне был голубой шелк из Лондона, но Эдвард обещал потом придумать что-нибудь другое.
– По-моему, голубой тебе идет, – говорит Айрис.
Миссис Норт энергично кивает.
– И подходит к вашим изумрудам.
Айрис встает и дотрагивается до цепочки у меня на шее, с которой на золотых колечках свисают камни.
Мы встречаемся взглядами, и при прикосновении новообретенной сестры я на долю секунды чувствую порыв урагана.
Ночь. Эдвард ушел, но заснуть я не могу.
Издалека доносится слабый, но непрекращающийся скрип. Это не шум ветра, звук вряд ли природный, скорее механический. Я зажигаю свечу и обхожу комнату, пытаясь обнаружить его источник, наконец останавливаюсь у панели возле окна.
Мне становится не по себе, звук рождает незнакомые чувства, как будто Гардбридж напитан таинственными энергиями. Я прикладываю ухо к обшивке. Скрипит где-то совсем рядом.
Выйдя в коридор, захожу в соседнюю комнату, где мебель затянута чехлами – чья-то бывшая спальня. Потревожив мышей под обивкой дивана, я вынуждена ждать, пока шуршание в гнезде прекратится.