— Плохо дело.
— Ты знал? — спросил я.
Он не стал юлить.
— Подозревал. Но не так. Не до конца.
— Тогда давай без загадок.
Борисыч опёрся локтями о колени и какое-то время смотрел на чёрную воду.
— Имя твоего отца всплывало в старых делах корпуса. Ещё до семнадцатого узла. Я наткнулся на него, когда меня закрыли после перегрузки. Только тогда понял, что история тянется давно. Очень давно. Дальше копнуть не успел. Меня уже начали прижимать.
Лиза, сидевшая напротив, подняла голову.
— Наш отец был инженером. Самым обычным.
— Для вас — да, — сказал Борисыч. — Для них — нет. Он работал с первым контуром. Долго. У таких людей другой профиль, другой допуск. Система таких видит и помнит.
Я сжал пластину сильнее.
— Он умер, когда мне было пятнадцать.
Борисыч посмотрел на меня.
— По бумагам — да.
У меня аж в висках стукнуло.
— Ты сейчас очень аккуратно выбираешь слова. Зря.
— Я не выбираю. Я говорю как есть. В архиве у него статус не закрыт. А это значит, что подтверждённой смерти у них не было.
Гера обернулся от мотора.
— Стоп. Вы хотите сказать, что батя Артёма жив?
— Я хочу сказать, что они его не списали как мёртвого, — ответил Борисыч. — А уж что это значит на деле, сейчас и выясняем.
Вера уже перебирала пластины.
— Тут есть ещё шифр объекта. Нулевой контур. Сектор хранения. Координаты обрезаны.
Лиза скривилась.
— Сектор хранения? Это они так людей называют?
— У корпуса на всё свои слова, — сказал Борисыч. — За ними обычно какая-нибудь дрянь и стоит. Камера, база, изолятор. Что угодно.
Я смотрел на короткую строку и вспоминал отца.
Запах масла от куртки. Ключ в кармане. Тяжёлые ладони. Вечно уставшие глаза. Я всю жизнь думал, что его просто сожрала работа.
Выходило, не только работа.
— Почему нам ничего не сказали? — спросила Лиза тихо.
— Потому что вы были детьми, — сказал я. — И потому что мёртвого проще убрать в папку, чем объяснять, почему живого никто не вернул.