Она гладит стрелку, приведшую ее к Архарову, и спрашивает себя: можно ли так перемениться? Не слишком ли легко она упала в объятия нового мужчины? Не слишком ли быстро забыла, к чему приводят мечты?
Еще несколько шагов, и вот он — особняк, который снимал когда-то Раевский. Скособоченный снеговик во дворе подтаивает на солнце, неубранные качели свисают с дерева и теряются в сугробе.
Анна подходит близко, к самой ограде — занавески теперь иные, да ставни в иной свет выкрашены, вот и все перемены.
Снег скрипит за спиной — Василий не удержался и решил вмешаться? Да нет, шаги куда легче, куда медленнее.
Обернувшись, она видит мальчишку лет тринадцати в шинельке гимназиста. Под глазом свежий фингал, губа разбухла, шапка сбита на макушку, дикий вихор топорщится кверху.
— Сударыня? — вежливо обращается к ней гимназист. — Вы к нам?
— Это кто ж тебя так разукрасил, дружок? — сочувственно ахает Анна. — Снега приложить бы.
— Да ну, — он независимо дергает плечом. — А кто Ваньке разрешал мне подножку ставить? Мало я его мордой в сугроб сунул! А вот поди ж ты, теперь меня еще и дома вздуют.
— Тебя с уроков выставили? — догадывается она.
— До класса я вообще не добрался, — сообщает он с достоинством, — прям на крыльце и схватились. А потом за ухо — и вон… А чего ж, каникулы с завтрева, авось и заленится учитель ябедничать…
— Можно подумать, что все твои подвиги на лице не размалеваны, — ехидно замечает Анна.
Он вздыхает только, трогает губу, морщится.
— Так вы к маменьке? Она в это время по лавкам променадничает, раньше обеда не ждите.
— Да нет, — Анна делает шаг от ограды. — Просто жила когда-то в этом доме, вот и взгрустнулось.
— Врете все, — бесстрашно заявляет гимназист. — Тут прежде жулик бесчинствовал, маменька каждый день его за дела противоправные благодарит, мол въехали сюда по дешевке…
— Правильно, бесчинствовал жулик, — соглашается Анна. — А я была его невестой.
Гимназист придирчиво ее оглядывает и явно не считает пригодной для ухаживаний. Хмыкает только.
— Эко вас угораздило, — по-взрослому умудренно говорит он, — жуликом охмуриться. И чего дальше-то?
— И ничего, — весело отвечает Анна, потому как все происходящее кажется ей нелепым фарсом, насмешкой над прошлыми прегрешениями. — Клад у меня припрятан в этом доме, вот и не дает мне покоя.
— И опять враки, — уверенно заявляет гимназист. — Я весь дом сверху донизу облазил, нет тут никаких кладов.
— Пусть враки, — не спорит Анна. — Какая уж теперь разница.
— А такая, что покажите, коли есть, — требует он.
— Клад свой показать? А ну как отберешь у меня? Ты вон какой бравый и задиристый, один синяк под глазом вместо медали. Завтра будет сиять почище фонаря.
Он краснеет от ее глупостей. Кажется, прежде ему встречались только приличные взрослые.
— И ничего не отберу, — бурчит возмущенно. — Мне больно любопытно, где вы что припрятали, только я с вас глаз не спущу.
Анна замирает, растерянная. Какое неожиданное и сильное искушение.
— Что ж, будь по-твоему, — решается она.
Он открывает своим ключом — может, прислуга приходящая, может маменьку по лавкам сопровождает. Анна стряхивает снег с обувки, уверенно идет в малый кабинет, не оглядываясь по сторонам. Ни к чему тревожить себя по пустякам.
Здесь теперь классная комната — парта, шкафы с книжками, но камин все еще на своем месте. Давно не топлен, ну да ладно.
Под внимательным взглядом гимназиста Анна нажимает на нижнюю часть узорчатой плитки, точно такой же, как и остальные, не знаешь — не угадаешь, и изразец с тихим щелчком остается в ее ладони. При виде ниши у мальчишки глаза вспыхивает дурным азартом — вот где будут теперь жить все его секреты. Анна запускает руку внутрь и достает довольно объемный плотный мешочек.