Когда вода снова прояснилась, Норта увидела знакомый и родной пейзаж. Старый, обшарпанный, но всё ещё прекрасный в своём запустении особняк Воронцовых. Был вечер, сумерки, в окнах ни огонька. А у ограды, со стороны улицы, стоял юноша.
Он был высокий, худой, в стареньком сюртуке, слишком лёгком для такой погоды. Тёмные волосы падали на глаза, он то и дело убирал их привычным движением, но они снова лезли. Лицо его было бледное, сосредоточенное, но в нём чувствовалась какая-то тихая, нежная сила.
Юноша коснулся ветки их светящейся рябины, и её листья мягко замерцали серебристым светом, отбрасывая тени на его лицо.
Он смотрел на окно спальни, бывшей когда-то её. Не отрываясь, будто пытался разглядеть сквозь стёкла, сквозь каменные стены — ту, которая была там когда-то.
— Ты жива, — прошептал он, — я знаю...
Он провёл пальцем по самому яркому листу рябины. Тот вспыхнул, и вдруг парень замер. На миг показалось, что он видит ЕЁ сквозь все миры, их разделяющие, сквозь воду в Чаше. Норта увидела, как его глаза затянулись дымкой, как тело обмякло, но он не упал, стоял, опираясь на ограду, погружённый в себя.
— Что с ним? — встревожилась Норта.
— Тише, — отозвалась Нора. — Кажется... он что-то видит. То, что не видим мы.
В тот же миг вода в чаше дрогнула, и картинка раздвоилась. Рядом с юношеской фигурой проступило другое изображение, будто плёнка наложилась на плёнку.
Норта увидела себя. Маленькую, лет семи, в ночной рубашке, босую на холодном полу. Рядом стояла её мать, такая молодая, прекрасная, с печальными глазами. Они сажали рябину в горшок.
— Расти, маленькая, — говорила мать, обращаясь не к дереву, а к Норте, — когда меня не станет, она будет помнить. Всё, что ты ей расскажешь. Всё то, что я тебе не успела рассказать.
Девочка кивнула, прижалась к матери.
— А ты вернёшься?
Мать не ответила. Только поцеловала её в макушку. Видение в видении растаяло.
— Норта, — юноша отмер, — вернись, пожалуйста.
И, помолчав, добавил совсем тихо:
— Я подожду... Сколько надо, столько и подожду. Я всегда ждал.
Норта никак не могла вспомнить, кто он, но почему-то сжалось сердце.
— Кто это? — обратилась она к Норе.
— Тот, кто любит тебя, — тихо ответила Нора, — видимо, ты просто не замечала.
— Я... не знала.
— Таких всегда не замечают. Они стоят в тени и ждут, пока свет упадёт на них сам. Ты вернёшься и увидишь.
— А почему видение раздвоилось, когда он прикоснулся к нашей рябине? — допытывалась девушка.
— Не то, что бы я специалист по видениям, — постаралась ответить Звёздочка, — но это явно его видение проявилось в нашем видении, такое наложение...
Вода в чаше замерцала и стала прозрачной.
***
Норта сидела, не в силах пошевелиться. Где-то внутри неё всё дрожало — от узнавания, от боли, от надежды.
— Это он, — прошептала она, — тот мальчик в парке. Я вспомнила!.. Я тогда уронила книгу, а он поднял. Значит, он мог по книге узнать мои мечты, мои мысли, мою жизнь, так же как по рябине о дне, когда мы её сажали!
Норта вспомнила тот парк. Вспомнила себя — девочку в старом платье, но счастливую в солнечный летний день. Она тогда много смеялась, запрокинув голову, и летнее солнце путалось в её волосах. А в тени, под деревом, стоял мальчик, протягивая её уроненную книгу. Он поднял глаза и замер. Смотрел только на неё.
Потом мысль прыгнула вперёд. Она уже сейчас, в колоде, стоит в ангельском саду, а тот выросший мальчик смотрит на неё сквозь годы, сквозь миры, и в его глазах тихая, отчаянная мольба: "Вернись!"