Я сижу в кресле, смотрю в иллюминатор. Руки всё ещё дрожат. Сердце всё ещё колотится.
Давид наливает виски. Два бокала.
— За побег.
— За безумие.
— Это одно и то же.
Чокаемся. Пьём.
Виски обжигает горло. Тепло разливается по телу. Руки перестают дрожать.
Молчим.
Облака за окном — бесконечные, белые, как вата.
Потом он спрашивает:
— Почему села в машину?
— Не знаю.
— Врёшь.
— Вру.
Пауза.
— Ладно, — говорю. — Знаю. Потому что мне тридцать восемь лет. Двести семнадцать чужих свадеб. Ноль — своих. Пустая квартира, в которой только я и кошка. Мама, которая звонит каждый день с одним вопросом. И ни одного — ни одного — сумасшедшего поступка за всю жизнь.
— А теперь?
— Теперь — есть.
Он кивает.
— Хороший повод.
— А ты? Почему сбежал?
— Потому что устал.
— От чего?
— От всего. От отца, который решает за меня. От невесты, которую выбрал он. От жизни, которую он спланировал до моей смерти. От себя — который двадцать лет это терпел.
— Двадцать лет?
— С четырнадцати. Когда мама умерла. После этого отец стал... другим. Контролирующим. Каждый мой шаг — по его сценарию. Школа, университет, работа, женщины. Всё — его выбор.
— И ты терпел?
— Терпел. Потому что проще. Потому что страшно. Потому что не знал, что можно иначе.
— А теперь знаешь?
— Теперь — попробую узнать.