Кабанский сидит за большим столом. Перед ним — знакомая коробка с остатками птичьего молока. Конфет осталось немного — штук пять, не больше. В руке барона — одна из них, которую он явно собирался отправить в рот.
При моём появлении он замирает. Конфета застывает на полпути ко рту. Глаза — как у ребёнка, пойманного за воровством варенья из кладовки.
— М-м-м… — мычит он, не зная, что сказать. Щёки краснеют.
— Барон Кабанский, — говорю я с усмешкой, прислоняясь к дверному косяку. — Гроза монстров Изнанки. Победитель чудовищ. Пожиратель… птичьего молока?
Он краснеет ещё сильнее — если такое вообще возможно. Смущённо отправляет конфету в рот и жуёт, не в силах остановиться. На его лице — выражение абсолютного блаженства, смешанного со стыдом.
— Не могу устоять, — признаётся он, наконец, проглотив. — Эта штука… она вызывает зависимость. Я не знаю, что ваша Ольга туда добавляет, но это настоящее волшебство.
— Да ничего такого, в этом и прелесть. Я всё ещё должен тебе рецепт.
— Точно! — он аж подскакивает на стуле.
— Когда-нибудь, — я усмехаюсь. — Может быть.
— Ты в своём репертуаре, Скорпионов, — бурчит он. — Но я дождусь.
Сажусь напротив него. Кабанский, помедлив, подвигает ко мне коробку — жест, который явно даётся ему с трудом.
— Угощайтесь, граф. Тут ещё осталось немного.
Беру конфету. Кладу в рот.
И накатывает ностальгия — волной, мощной и неожиданной.
Этот вкус… В прошлой жизни я ел такие конфеты в детстве. Бабушка покупала их на праздники — коробка «Птичьего молока» была роскошью, которую мы могли позволить себе только на Новый год и дни рождения. Я помню её морщинистые руки, открывающие коробку. Помню вкус — сладкий, нежный, тающий на языке.
А потом мать научилась делать конфеты дома. И мы ели их чаще.
Затем, когда вырос и разбогател на криминальных делах, мог позволить себе что угодно. Икру вёдрами, шампанское ящиками, рестораны. Но вкус детства — он особенный. Его не купишь ни за какие деньги.
— О чём задумался? — спрашивает Кабанский, заметив моё изменившееся выражение лица.
— О прошлом, — отвечаю я уклончиво. — Знакомый вкус. Напоминает… кое-что.
— Кое-что хорошее?
— Да.
Кабанский тянется за следующей конфетой, но останавливается на полпути — видимо, совесть всё-таки грызёт.
— Знаешь, — говорит он задумчиво, — сколько бы люди платили за такое? Я бы сам каждый день покупал. Коробками! Да что там коробками — машинами!
Я задумываюсь. А ведь идея не так уж плоха…
— Кондитерская, — говорю я вслух, пробуя слово на вкус. — Сладости, которых здесь нет. Рецепты, которые никто не знает.
Кабанский загорается — в буквальном смысле, его глаза начинают блестеть:
— Да! Отличная мысль! Просто превосходная! И название нужно какое-нибудь эдакое… запоминающееся, со смыслом…
— «Сладости, согревающие сердце радостью», — говорю я тут же. — Сокращённо — СССР.
Несколько секунд он смотрит на меня с открытым ртом. Потом расплывается в восторженной улыбке:
— Гениально! СССР! Звучит солидно! Основательно! Будто за этим стоит что-то большое!